Сценаристка - Светлана Олеговна Павлова

знакомых, которые занимаются подобным: как они пытались взламывать пароли от почт своих любимых, блокировали-разблокировали, потом снова блокировали их в мессенджерах, удаляли из соцсетей. Читая сцену, в которой герой признался, что вёл эксель-таблицу, куда заносил время отправки любимым человеком сообщений, пытаясь выявить закономерность, Зоя подумала не «кошмар», а «о, надо тоже так сделать». Чужое безумие валидировало безумие Зои.

Просто с детства, когда папа брал её маленькую на, как он говорил, «вызова́», для Зои ожидание и неведение — худшая пытка. Была зима, страшно холодно и страшно темно, но, чтобы не заражать Зою контактом с очередным гриппующим, папа оставлял её у подъезда. Вот современные родители носятся с системой Монтессори. А в Зоином детстве спасибо, если была лавочка. И Зоя садилась на неё и всматривалась в окна дома, гадая, в каком сейчас папа делает свою дурацкую разлучницу-работу и когда же он придёт. Иногда папа не выходил долго — минут двадцать, которые в пять лет ощущаются как целая вечность. И тогда Зое казалось, что её оставили на этой скамейке навсегда.

Ей теперь тоже часто было так — как на той скамейке.

общество спектакля

05:01

Все мы помним, что во аде по Данте 9 кругов, где первый — лимб, второй — сладострастие и похоть (ну, было), третий — чревоугодие (мне на него, судя по выпитым вчера трём на двоих бутылок зинфанделя. Боже, храни московский культ доставки и литр фобосика), девятый — для предателей (туда отправляется мое сегодняшнее самочувствие), а по середине затесались содомиты, скучающие, ленивые, унывшие (ну, мы?). Но я вот скажу, что 10 явно не хватает, ведь туда я бы отправил всех людей, к месту и не к месту вставляющих слова, смысл которых им не по зубам (мозгам).

Нарратив, дискурс, эстезис, эгрегор, лабильность. амбивалентность. Ну сколько можно, честное слово. Хватит с вас «деколониального бодипозитива», реал.

Зоя прочла пост, но увидела в нём не пищу для размышлений. Единственное, что её интересовало, — это три выпитых на двоих бутылки зинфанделя. С кем? Когда? Почему не с ней?

Зоя могла провести несколько часов, просто смотря чат с Виталиком, а потом едва не умереть от инфаркта, увидев прыгающие точки рядом со словом «печатает» (на всякий случай она исправляла в голове «умереть от инфаркта» на «упасть в обморок» — памятуя о тёткиной болезни и боясь накликать недоброе). Она часто перечитывала их переписки. В какой-то момент заметила, как мало Виталик использует в сообщениях личных местоимений. «На связи», «го», «чё как».

Зоя в целом не обманывала себя насчёт того, что даёт вытирать о себя ноги. Зоя терпела. Измученная продолжающимися наездами Ларисы и присутствием Андрея в общих квадратных метрах, бежала из дома, бросая на ходу: «Простите, дорогие, опять поставили смену», втайне радуясь, что ни тётка, ни Андрей не могут распознать лжи бессмысленной фразы. Потом Зоя шла гулять с Виталиком, а Андрей оставался дома, смотрел с Ларисой «программы» по телику и помогал ей мыться. Зоя бы, может, поненавидела себя из чувства вины. Но было некогда.

Зоя не могла спросить Виталика: а, может, по-нормальному попробуем? Ведь спросить — значит быть униженной. Это Зое не подходило. Вот и кто он мне, думала Зоя. И лезло в голову неловкое, нелепое для её московской миллениальской жизни, но такое честное слово — любовник. Зоя отдала личности любовника всё пространство своего разума. Иногда позволяла себе думать о нём в совсем неподходящие моменты. Например, когда Андрей входил в неё сзади и говорил типичное для ситуации «ох, мать, ну ты блин».

Зоя уговаривала себя: «Ну, наверное, там травма от деспотичной матери, отсутствие тёплого физического контакта в детстве, отсюда страх потерять независимость, подавление эмоций, проблемы с доверием, плохой опыт предыдущих отношений». Сеня в ответ лишь закатывала глаза.

Как-то раз Зоя в стотысячном разговоре про Виталика предположила:

— Он, наверное, так холодно ведёт себя, потому что я всё ещё в отношениях. Не может что-то серьёзное из-за этого мне предложить. Вот и теряется…

— А тебя не волнует тот факт, что в своём возрасте он мог бы эту драгоценную мысль вербальными методами донести?

Зоя промолчала в ответ. А что тут сказать? Сеня снова была права.

Андрей, мы расстаёмся.

Зоя сказала это самой себе. Двухсотый за неделю раз. И всё-таки выбрала время для признания: когда тётка после операции уедет домой. Чтобы минимизировать и без того зашкаливающую домашнюю драму.

Потом осмелела и выдала вслух. Без «нам надо поговорить» и «сейчас будет больно». Во время их ставшего привычным ночного листания рилсов. Уже бывший в полусне Андрей не понял даже и не подумал открыть глаза. Зоя, чтобы продемонстрировать серьёзность намерений, поднялась с подушек.

— Нет, я серьёзно.

— Чё? Ты чё газуешь, краля? Ты офигела?

Так в жизни Зои начались недели сущего ада. Она не знала, что особь мужского пола способна на такие рыдания. Да что там особь. В принципе — человек. Зоя, хоть и нечасто видела мужские слёзы, удивлялась не тому, что перед ней плачет именно мужчина. Она удивлялась, что перед ней плачет мужчина, который чихал так, что слышно в соседнем административном округе, и по десять раз в день говорил фразу «ни в рот ни в жопу». И ужас весь был в том, что Зое плакать совсем не хотелось. Зоя только и думала: Виталик, Виталик, Виталик, Виталик. Теперь он точно меня захочет. И гладила Андрея по спине, а он повторял сквозь слёзы: «Блин, в чём же я проебался?»

Зоя не могла придумать, как деликатно объяснить Андрею, что проебался он в том, что был Андреем. Что ей с ним скучно. Что он неумный. Что он неинтересный. Что ей с ним не о чем говорить. Что ей докучает его восторженность по поводу её имени «в статьях на Яндексе».

Но такие вещи страшно произносить вслух. Поэтому она расплывчато отвечала про то, что им больше не по пути.

— То есть реально прям всё? Типа ты хочешь, чтобы я съехал?

Зоя кивнула.

И Андрей снова начинал истерику. Он плакал, орал, матерился, канючил, стоял на коленях, твердил «почему» и «у нас же всё классно». Зоя говорила, что ей невыносимо чувствовать себя чудовищем, что она не может «тут спать», что она едет ночевать к Сене, но ехала, конечно, не к ней. Утром возвращалась счастливая, не успев окунуться в оставшееся в квартире горе, напевала, пока жарила яйца. Андрей входил на кухню, спрашивал аккуратно «чё лыбу давишь?», в надежде, что сумасбродная идиотка наконец пришла в себя. Зоя вспоминала