Буканьерки - Эдит Уортон

отец, предыдущий герцог, не обладал таким качеством вовсе. Всю свою юность и отрочество наследник наблюдал катастрофические последствия пренебрежения мелочами. Нельзя сказать, что его отец был безответственным или небрежным. У покойного герцога не имелось пороков, но его добродетели оказывались чрезвычайно дорогостоящими. Его поведение всегда определялось чувством огромной ответственности, связанной с его высоким положением. Одним из своих обязательств он считал поддержание своего ранга, другим – рождение наследника. К сожалению, герцогиня родила ему шестерых дочерей, прежде чем появился сын, а затем ещё двух в тщетной попытке обеспечить наследника младшим братом. И хотя содержание девочек не столь обременительно для владельца большого поместья, тем не менее дочерей герцога нельзя было (или, по крайней мере, так считал их родитель) кормить, одевать, обучать и выдавать замуж с такими же низкими затратами, как молодых женщин более скромного происхождения.

Другое обязательство герцога – поддержание своего ранга – влекло за собой ещё более крупные расходы. До сих пор Лонглендс, поместье в Сомерсетшире, считалось достаточно внушительным даже для герцога, но его владелец всегда был обеспокоен тем фактом, что замок в Тинтагеле, построенный для его прадеда в общепринятом тогда готическом стиле и с явным намерением превзойти Инверэри[40], так и не был заселён. Затраты на завершение строительства и проживание с подобающей роскошью, по-видимому, обескуражили его создателя, и в течение многих лет замок стоял заброшенным на своём Корнуоллском утёсе, представляя собой более печальные руины, чем любые другие, пока не перешёл к отцу молодого герцога.

Это превратилось для него в муку, в укор, в одержимость: герцог Тинтагельский должен жить в Тинтагеле, как герцог Аргайл жил в Инверэри, в достойной этого места роскоши. И воплощение этого замысла стало главным достижением покойного герцога. Его молодой наследник, только что вступивший в права, разделял с отцом обострённое понимание герцогского долга. Он намеревался, по возможности, поддерживать в подобающем состоянии и Тинтагель, и Лонглендс, а также Фолиат-хаус, свою лондонскую резиденцию, но он собирался делать это без постоянного истощения своего состояния, которому был вынужден подвергаться его отец. Новый герцог надеялся, что, посвятив всё своё время и бóльшую часть своих возможностей заботе о поместье и личному контролю собственного бюджета, он сможет сократить расходы на жизнь, не меняя её уклада. И неутомимая герцогиня, несмотря на многочисленных дочерей, находила время, чтобы поддержать это начинание. Она не была женщиной, которая позволила бы сыну забыть о важности её помощи, и, хотя между ними всегда царило полное взаимопонимание, недавние признаки указывали на то, что молодой герцог начинает тяготиться её регентством в семье.

Вскоре после своего визита в Раннимид он и его мать сидели в будуаре герцогини в лондонском доме. Будуар представлял собой узкую комнату с высоким потолком, на стенах которой, увешанных подлинниками Рафаэля, в конечном счете смешались акварели, выполненные незамужними тётушками герцогини, и фотографии охотничьих вечеринок в различных герцогских поместьях. Герцогиня неизменно устраивала так, чтобы проводить час после завтрака наедине с сыном, когда её дочери (их осталось всего три, остальных забрала смерть или замужество) уже разошлись по своим делам. Герцогиня всегда держала сына при себе, и леди Клара, Эрминтруда и Альмина Фолиат ни за что не осмелились бы им помешать.

В данный момент по стечению обстоятельств все трое находились за городом, Фолиат-хаус опустел и облачился в свой летний скромный наряд, но герцогиня оставалась в Лондоне, решив не покидать сына, пока тот не освободится от своих парламентских обязанностей.

– Я надеялась, – сказала она, заметив, что герцог дважды взглянул на часы, – что тебе удастся вырваться в Шотландию на несколько дней. Разве это невозможно? Хоупли особенно хотели, чтобы ты погостил у них в Лох-Скериге. Леди Хоупли написала вчера и просила напомнить тебе…

Герцогиня была невысокого роста, с упругими круглыми щеками, небольшим ртом и живыми тёмными глазами подо лбом, покрытым тревожными морщинами. Она редко улыбалась, и если, как сейчас, пыталась это сделать, получалась гримаса, похожая на складки на её лбу.

– Ты ведь знаешь, что кое-кто другой очень расстроится, если ты не поедешь, – лукаво намекнула она.

Взгляд герцога с лёгкой скуки сменился на заметную суровость. Он посмотрел в потолок и промолчал.

– Мой дорогой Ушант, – сказала герцогиня, которая всё ещё называла его титулом, который он носил до смерти отца, – неужели ты не видишь, что будущее бедной Джин Хоупли в твоих руках. Это серьёзно – внушить такое глубокое чувство…

Лицо герцога, и без того не отличавшееся выразительностью, стало совершенно каменным, но его мать продолжала:

– Я только боюсь, что это оставит у тебя неизгладимое раскаяние…

– Я ни за что не женюсь на той, кто будет охотиться за мной из-за моего титула, – резко отрезал герцог.

Мать укоризненно приподняла свои аккуратные тёмные брови.

– Из-за твоего титула? Но, мой дорогой Ушант, уж Джин Хоупли…

– Джин Хоупли такая же, как и все остальные. Мне надоело, что за мной охотятся, как за диким зверем, – воскликнул герцог, который выглядел на редкость ручным.

Герцогиня глубоко вздохнула.

– Ушант!

– Что такое?

– Ты не… Это невозможно… вступил в опрометчивую связь? Ты ничего от меня не скрываешь?

Улыбки герцога были почти так же редки, как и у герцогини, но его мышцы всё же предприняли попытку в этом направлении.

– Я никогда не вступлю в связь, пока не встречу девушку, которая понятия не имеет, что такое герцог!

– Ну, мой дорогой, я даже не представляю, где можно найти существо, столь невежественное в основах величия Англии, – внушительно произнесла герцогиня.

– Тогда я не женюсь.

– Ушант!

– Простите, мама.

Она подняла на него свои проницательные глаза.

– Ты помнишь, что за крышу в Тинтагеле ещё не заплатили?

– Да.

– А благодаря приданому дорогой Джин это было бы так просто. Хоупли готовы на всё…

Герцог перебил её:

– Почему бы вам не женить меня на еврейке? Некоторые из этих дельцов в Сити могли бы купить Хоупли и даже не заметить этого.

Герцогиня выпрямилась. Её губы задрожали, но она не произнесла ни слова. Сын выскочил из комнаты и уже в дверях, обернувшись, сказал:

– Я поеду в Тинтагель в пятницу вечером, чтобы просмотреть бумаги с Блэром.

Его мать могла лишь опустить голову, его упрямство начинало её пугать.

В пятницу герцог сел в поезд с чувством облегчения. Его глубокое и неизменное осознание своего высокого положения сочеталось со скрытным желанием анонимности. Если бы он мог заменить себя в мире высшего света и политики механической куклой, подобием герцога Тинтагельского, а сам при этом незаметно занимался бы своими личными делами, он был бы куда счастливее. Он,