Повести Варшавского - Сергей Викторович Мартьянов

Место на кладбище командир выбрал возле аллеи, в удалении от акрополя Морозовых, в стороне от купеческих каменных гробов. От ямы открывался вид на поляну, засеянную белыми массивными крестами могил иерархов Древлеправославной Церкви Христовой. Гражданская панихида получилась на удивление короткой. Представители институтов и учреждений выступали без микрофона и негромко. Некрашеный гроб, косоворотка, венчик с молитвами и массивный трёхметровый резной крест не располагали к длительному суесловию в адрес единоусопшего.

Гроб мягко опустился на дно, и в момент, когда рабочие вытаскивали из-под него ремни, возле могилы появился молодой священник с книгой. Двигался он резко и порывисто. Под окладистой чёрной бородой на румяном лице светились глаза, в которых не было кротости и ласки. Голубые, похожие на газовые конфорки очи излучали гнев. Следом за ним юный служка нёс охапку тонких свечей. Раздавать свечи ему помогала Марина Игонина. Она и купила их, и кулёчки навертела, и уговорила юного отца Алимпия, который совсем недавно отпевал маму, совершить короткое отпевание Илии не в храме, а хотя бы тропарь прочесть на могиле. «Грех не велик. Илия крещёный, душа чистая, детская, мама так говорила. Господи Исусе Христе, помилуй мя грешную. Пресвятая Богородица, спаси мя. Я молиться буду и заупокойную Псалтирь прочитаю», – твердила она священнику. И умолила его, потому что на Рогожском посёлке знали Марину и Варвару Васильевну. Они числились в книге Покровского храма – родом от Дубровиных.

Священник поднялся на холм отрытой земли, глубоко и тяжело вздохнул, укротил гнев свой, осенил крестом собравшихся и нараспев начал чтение:

Покой, Господи, душу усопшаго раба Своего Илии.

И елика в житии сем яко человек согреши.

Ты же, яко Человеколюбец Бог, прости его и помилуй,

И вечныя муки избави,

Небесному царствию причастника учини,

И душам нашим полезная сотвори…

Свечи быстро разошлись по рукам. У провожающих появилось общее дело. Люди вставляли свечи в бумажные кулёчки и друг у друга прикуривали огонь. На ветру свечи быстро гасли, и требовался навык для сохранения огня.

Неожиданно ударил колокол. Александр Ильич взглянул на дочь. Вероника внимательно слушала священника, видимо, пыталась разобрать текст. Свеча у неё погасла, и она про неё забыла. Вера крестилась на каждом славословии «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу» и после слова «аминь». У неё получалось правильно, легко и удивительно, потому что он только вчера купил ей крестик и попросил надеть. «Она некрещёная, или это уже не имеет значения?» – вопрос был себе. Ответ на вопрос Александр знал, то был его грех. И дедушка, и бабушка, и мать не виновны в том, что Вера осталась некрещёной, только он.

Жена стояла рядом, видно, она уже долго ожидала, когда он обратит на неё внимание. Их глаза встретились. Сегодня Лида не красилась и выглядела моложе обычного. Тонкая розовая кожа дышала, трепетала, и он подумал: «У меня, у нас нет сына, наследника Даниловых». Тонкие ноздри жены трепетали, на глазах появились слёзы. Лида медленно убрала капельку платком и тихо губами прошептала:

– Я больше не могу здесь… Мне плохо, – развернулась и ушла.

Оставить отца в открытой могиле и уйти следом за женой Данилов-младший не решился: «Вот так всегда. Ставит на растяжку. Ночь будет молчать и утром скажет, что я её бросил в трудную минуту».

Александр подошёл к дочери, зажёг свечу. Вера тихо сказала ему:

– Я думаю, дед превратится в дельфина и очнётся где-нибудь в море?

– Аминь.

– Ты что-то сказал?

– «Аминь» переводится «да будет так».

Матрикс

Мертвецы не дышат, а тихо смердят. Глаза открытые. Они понимают всё: что было и прошло, что есть и готовится к рождению. Мёртвые жили до нас, прежде нас, они видят – тебя и меня, здесь! Мы следствие, а они – причина жизни.

«Кира»

I

Из окна палаты ковидного госпиталя была видна труба новой котельной, зады районной поликлиники и салон красоты «Матрикс». На горизонте еловые, тёмно-зелёные сопки уральских гор. Палата чистая, мебель современная, окна пластиковые, очевидно, в отделении был ремонт. Опытным взглядом муниципального коммунальщика Николай Капитонович заценил и одобрил работу. О том, кто и сколько поднял на ремонте, думать Малафеев уже не мог, сил не было.

Николай лёг на кровать и набрал в телефоне слово «матрикс». Оказалось, что это – название косметической фирмы, рекламу Николай пропустил. В коллоидной химии матрикс – упругая ячеистая трёхмерная структура. В медицине матриксом называется межклеточная среда, плазма и соединительные ткани. В переводе с латыни matrix – матка, самка, ствол дерева. В социальных науках матка, матрица – это всё. Матрикс управляет человеком и обществом!

Тема заинтересовала Николая. Люди думают, что свобода дана им с рождения, – на деле поведением управляет матрикс. «Бытие определяет сознание, базис производит надстройку, свобода – добровольный плен», – вспомнил Николай Капитонович и закрыл глаза, он устал.

Малафеев болел ковидом вторую неделю и был рад, что решился на госпитализацию. Он и Татьяна заболели разом, думали, что заразу принёс из школы сопливый внук или его приятель. Сначала пытались пересидеть ковидный грипп дома. Доступ к нужным лекарствам у невестки Малафеевых был, Ксения заведовала аптекой. Знакомый врач всегда на проводе. Медсестру наняли по его рекомендации, она ставила капельницы.

Свои и чужие проблемы Николай Капитонович решал умело. Город он видел на ладони, что город, половина области – свои да наши – в администрации служил давно и на пенсию не торопился. Работал честно, своих не обижал, куда и через кого занести, знал. С одной стороны, ремонтно-строительная служба была муниципальной, с другой – все понимали, что это бизнес Малафеева. Транспорт, строительная техника, люди – всё в его руках, хотя по закону всё на балансе и в штате администрации, удобно и эффективно.

Звонок врача и мягкое требование о немедленной госпитализации Малафеевы восприняли спокойно, без паники. Внутренне Николай был готов к такому повороту, потому что состояние жены он оценивал как более тяжёлое. Она лежала пластом, не на что не жаловалась и молчала. «Видно, помирать собралась, дура», – думал Николай.

Татьяна Михайловна всегда была покорным и терпеливым существом, мужу не перечила и не упрекала ни в чём. Он ценил и уважал её как человека редкой красоты и утончённого благородства, правда, без огонька, того радостного порыва усталой души, который русские называют праздником! Огонька, страстных фейерверков Капитонычу в ней не