Первые грозы - Лана Кузьмина

— Скоро? — у Вите пересохло в горле.

— Месяца через четыре, — прошептала мама, не поднимая головы, и он только сейчас обратил внимание на то, как она поправилась. Ребёнок, значит.

— Рад? — продолжал допытываться отчим. — Или нет? Не рад, значит, таракан.

Чему радоваться-то? Милой девочке с бантиками? Нет, сначала без бантиков конечно. Потом она подрастёт. Когда отчим впервые поднимет на неё руку? Или что ещё похуже случится. Разве сможет она быть всегда милой, правильной и послушной? Да и что толку! Витя пытался, из кожи вон лез, а отчим всё равно находил к чему прицепиться. Но она ведь девочка! И его дочь. Он не сможет. Или всё-таки…

Витино лицо свело судорогой, когда он подумал о том, что может случиться с этой девочкой. Был бы пацан, было бы легче, хотя бы немного, но легче. А девочки они такие беззащитные.

— Не рад, — констатировал отчим. — Видишь? Я так и знал. Эгоист!

У мамы задрожали губы. Того и гляди расплачется. Вечно она плачет не тогда, когда нужно. Впрочем, говорят, у беременных сплошь и рядом слёзы на пустом месте.

— Мать не доводи! — отчим сделал шаг вперёд, но ударить не посмел. — Ей волноваться нельзя. Понял?

Может, ещё есть надежда. Может, он её не тронет.

— Вы, кстати, почему в городе? — вырвала Витю из воспоминаний Тамара. — Бабушку одну оставили.

— Перестановка у нас, — вздохнул Витя. — Тетрис.

— Сошёлся?

— Кто?

— Да тетрис этот! — засмеялась Тамара.

— Не сошёлся. Я теперь на кухне сплю, на раскладушке.

— А в деревню когда собираетесь? — Тамара подлила ему какао. Сколько же можно! — Я бы с удовольствием составила вам компанию. Думаю и девочки поедут, если вы конечно не против.

Разве он мог ей отказать? С её-то взглядом. Точно ведьма. Потому и согласился. Только вот всё пошло не по плану: через два дня Вите позвонил бабушкин сосед и хриплым срывающимся голосом сообщил, что она умерла.

Глава 30

«Серенада» Шуберта затихла, чтобы уже через несколько секунд зазвучать снова. Уже в пятый раз. Игорь сидел на скамейке в парке, а в наушниках звучала бессмертная классика. На душе было гадко. В глубине души он всё ждал, что придёт Аня и в то же время не хотел этого. Зачем только она призналась в этой своей любви? Без неё всё было так хорошо. Глупые чувства. Привяжется, а потом станет страдать. Чем дольше продляться их отношения, тем тяжелей будет разрыв.

С Яной также. Стоило ей произнести те самые три слова, как он понял, что нужно заканчивать, пока не поздно. Что он тогда наговорил? Про невозможность быть вместе? Полуправда. Дело в нём и ни в ком больше.

Яна слишком хорошая, чтобы причинять ей боль. Как и Аня. Яна, Аня. Какие похожие имена! И голоса у обеих грустные, будто придавленные тяжким грузом пережитых страданий. Игорь никогда раньше не слышал подобных голосов у девушек, только у стариков. С Яной всё ясно — авария. А вот что случилось с Аней? Что бы там ни было, не стоит увеличивать вес её душевного груза.

Она непременно его возненавидит, он станет обузой, она будет стесняться его слов, поведения, слепоты. Попытается объяснить недоступные ему понятия, что вызовет только боль, и оба они будут страдать.

Ольга Леонидовна, директор гимназии, считала, что Игорь ведёт себя как старик, слишком много думает, накручивает себя, а он, во многом соглашаясь с ней, спорил о причинах своей рефлексии.

— Внутри меня гниль, — говорил Игорь. — Не знаю, какая, но она точно есть. От меня одни неприятности, я порчу жизнь всем, кто оказывается рядом.

— Вправить бы тебе мозги, — вздыхала Ольга Леонидовна. — Только как? И кто тебе вбил в голову подобную чушь?

— Никто. Я сам понял. Вы мне одно скажите, разве может быть хорошим человек, от которого отказалась родная мать? Материнская любовь, она же абсолютна, так ведь? Каким же чудовищем надо быть, чтобы мать не любила?

Она так ничего ему и не ответила. Сказала только, что не у всех женщин есть материнский инстинкт.

— На остальных детей есть, а на одного не хватило? Нет, она к нему присматривалась до девяти лет смотрела, а потом разглядела. Знать бы, что.

— Какая же каша у тебя в голове, — Ольга Леонидовна сжала его руку. — Всё будет хорошо.

Сейчас он думал о том, что она ничего не знает, потому и отделывается общими фразами. Герман говорил, что Игорь директорский любимчик. Жаль, если так. Ольга Леонидовна может пострадать.

В мистику Игорь не верил. Уже не верил. В детстве другое дело. В небольшой деревеньке, где он родился и рос, его сторонились. Дурацкие предрассудки и предубеждения мешали местным относиться к Игорю как к обыкновенному мальчишке. Его могли бы держать за юродивого, которого жалеют и считают немного святым, но Игорь был слишком самостоятельным. Он с такой ловкостью бегал по окрестностям, ни разу не споткнувшись и не заблудившись, что деревенские крестились и видели в этом нечто дьявольское. А он просто-напросто слишком хорошо знал каждую тропинку, каждую кочку и впадинку.

Игорю было семь или восемь лет, когда на дороге его остановила одна женщина. Она вцепилась в его руку железной хваткой и закричала:

— Дьявол! Белоглазый дьявол!

Игорь насилу вырвался и побежал, не разбирая дороги. Тогда он впервые заблудился.

— Ерунда, — успокаивала его позже сестра Юля. — Эта чокнутая вечно ко всем лезет. Меня схватила за волосы, как дёрнет! А потом спрашивает: «А ты платила коммунальные услуги?»

Сестра расхохоталась, но внутри Игоря уже родился липкий ужасный страх того, что он и в самом деле если не дьявол, то уж точно урод. Разве может быть нормальным человек, которого обходят десятой дорогой? Он был убеждён, что и мать его не любит.

— Что за идиотина такая! — кричала она. — Всё повалил, сломал, посуду перебил! Безрукий идиот!

Юля всегда за него заступалась, брала вину на себя, а Игорь понять не мог, зачем. Ведь ломал он не специально, значит и наказывать никого не нужно. Как-то раз смахнул с тумбочки чашку, которая никак не могла там стоять. Мать кричала на всю улицу, на руках у неё голосил младенец, а Юля снова сказала, что это она сделала.

И он не выдержал, принялся ругаться с сестрой. Она заревела, заявила, что он неблагодарный. После пришёл отец и, вздыхая, принялся собирать с пола осколки.

— Развели сырость из-за ерунды, — бормотал он себе под нос. — Делов на три копейки, а крику… он же не видит ничего, поэтому всё на своих местах должно стоять, на привычных

— Ты чего там бормочешь? — не выдержала мать.