Первые грозы - Лана Кузьмина

— Итальянский — идеальный язык для музыки, — понял Игорь. — Ничуть не хуже русского. Главное понимать, о чём поёшь.

На музыку его и поймали. Насадили как рыбу на крючок, а он, дурачок, поддался. Гимназия в Подмосковье, для таких как он, прозвучала в маминой речи, когда Игорь заканчивал начальную школу.

— Там ты сможешь заниматься музыкой, — говорила мать. — И всему остальному тебя тоже научат. Там больше возможности.

— Жить будешь у тёти Даши, — добавил отец.

— Там есть общежитие, — перебила мать. — Но на выходных можешь к тёте ездить.

Как будто у него был выбор! Плевать, что он впервые слышит о тёте, которая оказалась такой дальней родственницей, что почти и не родной. Плевать, что домой на выходные, как и на каникулы, он приезжать не сможет. Главное — музыка. Там его станут учить по-настоящему. В предвкушении новой чудесной жизни он позволил уговорить себя. И только год спустя у Игоря возникло чувство, что от него просто-напросто избавились.

В тот первый год он рвался домой на каникулы, но тётя ехать с ним отказывалась, родители тоже не спешили его забирать, а ехать одному было страшно до потери сознания.

Пару раз ему звонила Катюша. Юля и родители почти не вспоминали, занятые своими делами. Ещё через год в самый разгар четверти приехал отец и забрал Игоря домой. Причина была трагическая: умер дедушка.

Дома ничего не изменилось: очередной младенец на руках матери, орущий телевизор.

— Было зачем с занятий срывать! — возмутилась мама.

Отец как обычно пробормотал, оправдываясь, нечто невнятное.

Похороны прошли в напряжённой атмосфере. Мама всё пыталась поругаться с Катюшей, но отец проявил невиданную доселе смелость и каждый раз встревал с глупыми фразами. После поминок Игорь вышел из дома, пересёк яблоневый сад, поднялся на крыльцо и отворил дверь в дедушкин дом. Почти бегом добрался до книжного стеллажа, прижался к нему. Стеллаж оказался не таким высоким, как казалось раньше. Лбом Игорь уткнулся в его верхний край.

Где-то здесь стоит любимый дедушкин Тургенев с его бесконечными рассказами об охоте. Впервые в жизни Игорь пожалел, что не может его прочитать. Он опустился на пол, ткнулся носом в первую попавшуюся книгу, вдохнул пыльный запах старых страниц и замер, безуспешно пытаясь сдержать слёзы.

Игорь не заметил, как задремал, а проснувшись, услышал доносящиеся из терраски голоса.

— Добилась своего! — громогласно звучала мать. — Свела в могилу! Дом к рукам приберёшь! А он не твой между прочим! Не ты строила!

— Говорю же, мне ничего не надо, — тихо, почти бесшумно возражала Катюша. — Я откажусь.

— И от денег откажешься? Что-то не верится. Ещё скажи по любви за старика выходила!

— Вам не понять.

— Куда уж мне! Будешь собирать вещи, чужого не захвати! Поняла?

Громко топая, мать вышла. Катюша заплакала, и тут возник голос отца, тихий, неразборчивый, успокаивающий.

— В лицо-то ей вы ничего не сказали, — с упрёком произнесла Катюша.

Отец вздохнул и тоже ушёл. Игорь поднялся, подошёл к фортепиано и поднял крышку. Музыка пришла сама, неловкая, подражательная и во многом фальшивая. Но он продолжал играть, потому что иначе не мог выразить своих противоречивых чувств. Сзади подошла Катюша и опустила руки ему на плечи.

— Молодец, — сказала она. — У тебя здорово получается.

«Серенада» приготовилась зазвучать вновь, когда Игорь почувствовал боль в правом боку. Кто-то ощутимо ткнул в него пальцем. Герман, кто же ещё? Только он позволял себе такое. Игорь вынул из уха наушник.

— Ждёшь свою сиреневую? — миленьким голоском произнёс Герман. — Не придёт она. Не нужен ты ей!

Герман вечно вертелся рядом, подкалывал, издевался, ныл. Остальным удавалось его отваживать, а вот у Игоря никак не получалось от него избавиться. Герман немного видел. Цветные пятна, чтобы это ни значило, и чрезвычайно гордился этим. Как будто эти его пятна настолько значимы! Не один же он такой в самом деле!

— Почему сиреневая? — удивился Игорь.

— А у неё башка сиреневая, необычная.

— Не башка, а голова и вообще иди отсюда! — Игорю не хотелось с ним общаться. Любой разговор тот превращал в поучения и насмешку. — Что ты вообще здесь делаешь? Каникулы же.

— А ты? Ты? Торчишь здесь, всё портишь! — Герман схватил его за рукав. — Выгонят Ольгу Леонидовну, придёт другой директор, злой. Что делать будем? Всё из-за тебя. Не положено в каникулы, а ты торчишь!

— Сам-то откуда здесь?

— Бабушка в больнице, матушка с ней. Так что я официально. У меня всё документально запротоколировано.

— Что у тебя? — усмехнулся Игорь. — Ольга к себе взяла на пару недель, так и скажи! Я сам у неё живу.

— Я от безысходности, а ты обнаглел. У неё трое детей, между прочим, а ты теснишь. Без бумаг всяких. Свою сиреневую ждёшь, отлипнуть не можешь.

— Дать бы тебе в нос, — беззлобно ответил Игорь, понимая, что во всём Герман прав, что Ольга Леонидовна слишком добрая для этой жизни, а он один из тех, кто сел ей на шею и ножки свесил, что Аня не придёт и ждать её бессмысленно и что конечно же нужно ехать к тёте. Так для всех будет лучше.

Глава 31

Оказалось, что ужасно сложно, почти невозможно войти в опустевший дом и сдержаться, чтобы не окликнуть бабушку. Сосед Иван Митрич утверждал, что она не мучилась. Умерла да и всё.

— Старость, — вздыхал он. — Что поделаешь?

Витя знал, что бабушка поздно родила маму, потому и была старше бабушек его одноклассников и знакомых. Краем уха он слышал и о двух её детях, умерших в детстве.

— Она не мучилась, — твердил Митрич, а Витя думал об отчиме с его дурацкой перестановкой, которая так и закончилась ничем. Он должен был быть в деревне рядом с бабушкой, чтобы той было не страшно. Вдруг ей и в самом деле было страшно?

— Не мучилась она, — повторил Митрич.

Захотелось кричать. Или кулаком стукнуть. Лучше об стену.

— Иван Дмитриевич, пойдёмте лучше во двор, кур посмотрим, — взяла его под руку Тамара и потянула на улицу. — Что с ними теперь делать?

Старик позволил себя увести. Хорошо, что Тамара приехала. Ещё и девчонок с собой привезла, Аньку и ту, носатую, Яну что ли. Вместе не так тоскливо, легче держаться и не рыдать, хотя очень хотелось.

Мама с отчимом приезжали накануне, решили вопрос с похоронами и сразу уехали.

— Вредно ей смотреть на всё это, волноваться, — пояснил отчим. — И без нас зароют. Предрассудки это всё.

— Сволочь! — прошипел сквозь зубы Витя.

Отчим замахнулся, но в последний момент сдержался, лишь помахал кулаком у самого носа.

— Ей покой нужен, понял? Покой!

Да всё он понимал! Вот только бабушка не заслужила такого обращения.