Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

Если протереть заспанные глаза, протереть запотевшее стекло, то увидишь: остекленевший вид за окном, пейзаж неопределенного времени. И Ида там, по ту сторону, мелькнувшая на мгновение в окне. Она попыталась приблизиться к той себе, совместить эту Иду и ту – совпасть. Та Ида имела порочную привычку к словам летального вознесения, та Ида принимала все как должное.

Как вчера, и позавчера, и третьего дня Ида сидела под боком у Артура, по-кошачьи не вмешиваясь в разговорную действительность.

Литмутант рассказывал:

– В стенку мне ночью стучит: приди, суседушко, возьми мою боль. Ну, выпили, конечно, денег стал просить, мол, ехать не на что, а на что, говорю, тебе ехать, куда она денется, сама приедет – так и вышло. Но дал ему денег – сам занял кое у кого, а ему дал: на, говорю, не плачь – поезжай, погрейся.

– Да, – смутился Артур, – не доехал.

– Помню, – подхватил нить беседы Гера, – приехали с Арктуром на аэровокзал, билетов нет на юг, на север – пожалуйста, на восток – тоже, даже на предельный запад – и то билеты есть, а на юг – ни в какую! Редким вечерним кассиршам надоели: надо нам в С., других направлений не хотим, только южное, попутный самолет, пожалуйста! Милиция подключилась (мы ведь не слишком тверды были на ногу, на руку чисты, на подъем легки, а твердость поступи отсутствовала): идите, говорят, ребята, отсюда, пока мы вас в землю носом не положили. Но тоже – с сочувствием: пригрозили, да и только. А потом одна из редких пожалела нас, или уж в глазах навязли: ладно, говорит, завтра приходите, вечером – будут вам билеты. Мы на радостях в «Арбат», потом опять, конечно, деньги пришлось занимать. И были у нас билеты, в нагрудном кармане Артура лежали – небесные. Достигнув цели, пошли обмывать. А как иначе? А лететь самым ранним рейсом. Всю ночь спать не ложились, чтоб не проспать, а к утру сморило. Ох, пропали билеты – и взаймы уже никто не давал.

– Да, стыдно, стыдно, – сказал Артур, – не доехали.

Но Иду сам порыв к ней поразил, идостремительная сила. Она дорожила смыслом, заключенным в движении его – к ней.

Она с готовностью выслушала слышанное не раз, не нашлась только что ответить. Он был ее ответчиком. А он опять превознес ее словом и взглядом, и налил всем безвидной жидкости.

Воздав должное даме, принялись за свое – своим была политика. Вели политические диалоги с пеной у рта и с накипью в сердце. Гера, в мифологические времена спасший колхозный трактор от огня, обгоревший, но потом восстановленный медиками лучше прежнего, герой, про которого была статья в местной «Правде», ныне разжалованный в дураки, совки и тупицы, – смотрел на все с технической стороны. А техника нынче, куда ни кинь взгляд, хромала. И железных коней на поля выходило все меньше, и все чаще они спотыкались на ровном месте, предрекая беду, и вот-вот готовы были развалиться от ветхости на запчасти. То же касалось военной техники, которую, разложив на детали, отпускали на волю, а взамен со всех конвейеров сползали кастрюли: страна, отрезав ракеты, меняла пол – превращалась в бабу-кухарку.

Коля-сосед был корнеплод. Плодовитый, как на потомство от разных мам, так и на стихи, прозу, очерки и другие жанрообразия, Коля считался маститым писателем, хотя и делал по ошибке в каждом подвернувшемся слове.

Доморощенные Гера с Колей сошлись по одну сторону, а по другую встали двое неизвестных, от которых неизвестно еще чего ждать. Они хотели чего-то бессвязно нового, которое, на второй взгляд, казалось смертельно забытым старым. Первого неизвестного, с могучей бас– трубой, привел с улицы второй неизвестный, без трубы.

Артур с Идой в стороне от перепалки краем уха слушали то тех, то других.

Гера – человек-гора – Ида была ему по звездочку на пряжке солдатского ремня, – не желал отдавать партбилет, который носил во внутреннем кармане, партбилет у него требовали, чтоб разорвать и выбросить в окно. С Герой своими силами неизвестным было не справиться, и они звали на подмогу Поручика, вышедшего из-за стены. Поручик, никогда не бывавший трезвым, ходил в буденовке, которую украл из музея комсомола на Красной Пресне, изнутри на толстом сером сукне был нашит инвентарный номер. «А во лбу звезда горит», – говорил Поручик лукаво и указывал куда следует; будучи совершенно пьян, он разувался в самых неожиданных местах столицы и ходил босой, привлекая пристальные взоры московской милиции, спать ложился где придется, наутро удивляясь, в чью это постель его занесло, вытаскивал из-под подушки буденовку, надевал и, пожав плечами, уходил восвояси.

Поручик, несмотря на свои белогвардейские взгляды, помогать двум уличным инкогнито не хотел: Геру он давно знал, а кто такие эти двое… он их в первый раз видит. Они у него двоились в глазах и отличались только трубой, в которую был вдет один из пары неизвестных.

А те, говоря одновременно, указывая на Геру, стали вдруг рассказывать такие ужасы про ГУЛАГ, какие и Солженицыну не снились, Гера защищал страну как мог, а что касается его личности… так он тогда еще не родился и по отсутствию себя в природе отвечать ни за что не может. Неизвестный с трубой достал из широкого раструба какие-то списки с цифрами и принялся потрясать ими перед носом у Геры. Гера говорил:

– Чего вы хотите, я не понимаю… Чтобы я взял это на себя? Хорошо, пусть это всё я натворил, и что дальше?

– Выкинь свой билет, член, – говорил порожний неизвестный, – верни свой билет. Или нам отдай, уж мы его в клочочки изрежем. За нами не заржавеет. Это же не слыхано: ты один здесь такой остался – коммуняка! Покайся, тебе легче станет, герой!

– Ну, и что дальше-то? Вы-то чего хотите? Что предлагаете? Куда нас вести? Вывести не выведете, только заведете. Знаем мы все это, проходили!

Поручик вмешался:

– Надо бы вернуть простое прошедшее время, то, допереворотное. И… исчезающее пространство. Вот что надо. Только не знаю, как, – потом снял с головы буденовку и нахлобучил на Артура, а тот, глядя из-под буденовки на молчащую Иду, воскликнул без утайки радости:

– Небушко моё! Зашли литмутанты. Пили белое, закусывая отломленными от буханки кусочками черного, и вектор разговора переменился. Гера признавал из всех сущих (вездесущих и нигде не сущих) поэтов – одного Маяковского, близкого себе по росту и последнему возрасту, и читал что-то на злобу дня предпоследнего,