Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

соблазнить Иду, а на то, чтоб покарать дерзкого проходимца Артура. Палыч решил дать волю рукам, но не своим, а товарища своего Вайтера, бывшего афганского бойца, однако Вайтер и Артур перед сражением разговорились, потом пропили новые ботинки Артура – и стали закадычными друзьями. Таким образом, действия Марка Петропавлова оказались равны бездействию. А потом было уже поздно: поцелуи стали самоцелью.

А из радио, которое висело на стенке в каждой каморке, а также из телевизора, стоящего в теле-комнате, напротив лифта, – лились новости и песни:

Здесь суставы вялы, а пространства огромны,

Здесь составы смяли, чтобы сделать колонны.

Одни слова для кухонь, другие для улиц,

Здесь сброшены орлы ради бройлерных куриц.

И я держу равнение, даже целуясь,

На скованных одной цепью,

Связанных одной целью.

Скованных одной цепью,

Связанных одной целью.

– Опять нафтизинчиком баловалась?

Пять утра. Ида, уткнувшись подбородком в плечо Артура, в майку без рукавов, спит стоя, как лошадь. Пытается, не разлепляя глаз и губ, рассмеяться. Это ей плохо удается. Звездная неделя (он сказал, что по паспорту – Арктур) совсем ее доконала, она уже не в силах и каши варить, спит и видит, как бы накормить Асю, спит и ходит по гостям, у которых есть что поесть, это – каждый божий день, а он – каждой божьей ночью.

– Ты лучше всех, кого я знаю. Я думал, что я лучше всех – себя-то я лучше всех знаю, есть с чем сравнивать, – а ты лучше меня.

– Лукавый, – бормочет Ида в темноту его звучащего рта.

– Напротив. Если я обижу тебя когда-нибудь, пусть… пусть у меня правая рука отсохнет! Нет, лучше левая.

Ида смеется с закрытыми глазами и хочет найти носовой платок, чтобы вытереть нос.

Она боялась его, очарованного, разочаровать – и не давалась совсем.

«И вот что теберь? Никого. Глас вопиющего в пуст-Иде!» – передавала Бела насморочные слова Марка Петропавлова: грипп ходил по стране, последний грипп в этой стране.

А вдруг и Артура идеал – черница?.. Ни за что не подпускать вплотную. Незаслуженные поцелуи. Ведь кто такая озерная Ида? Вечная пацанка, ценою в 13–15 лет. Которая сморщится, не успев разрастись. Только такой, как Скокин – объевшийся женского мяса до отрыжки и сам покрывавшийся жирком, – мог клюнуть на подростковую Иду.

Чем она могла порадовать – отсутствием присутственных мест? Перешагнувшая порог 25 лет нимфетка – это, конечно, смешно. Но, впрочем, тело ее своим плоским профилем отрицало возраст. И себе Ида должна была сознаться, что телесные ухищрения-наросты женщин, дополнительные относительно мужчин, противны ей, как Гумберту Гумберту (но Арктур ведь не Гумберт Гумберт). Женщина она – барокко, мужчина он – ампир. И там, в его королевстве ночи, ценится избыточность, а не прямолинейность.

Но вот – он, вот – она. Он стоит лицом к ней, лицедействуя, она сидит на подоконнике, спиной к стеклу, за которым считанные дни последней империи, затылок бьется в стекло со звуком орлиного клюва – разбить стекло – двуглавый орел. Так уже было однажды. Падение – в Европу, или куда подальше – в Америку. Вибрация труб парового отопления, вибрация батареи – брачная ночь. Он смотрит в темное окно, где все еще СССР, она – в коридор. Половина коридора во тьме, тьма вдохновенно переходит в свет, его глаза – сплошной зрачок жителя ночи; какие-то тени появляются на свету – видит она краем глаза, а он ощущает лопатками – они замирают, как в игре «море волнуется раз», и, как две волны, отмирают; от угрозы быть застигнутыми наслаждение почему-то возрастает тысячевольтно. Вибрация – стеклянный и железный звон, снизу до верху, по всем этажам, от первого до седьмого. Они почти готовы выпасть из окна, из ячейки общества, из общего порядка, остаться лежать исковерканными там, внизу, на асфальте нового дня.

Ида надела очки: из тумана выступили люди, вещи и понятия. А его не было. Дальновидная Ида не могла разглядеть его, ни внутри его не было, ни снаружи; внутри общежития оказалось множество резко очерченных лиц, разом постаревших; снаружи – толпа черноодетых скандирующих прохожих, требующих отменить 6 статью Конституции. Может быть, он, как Замза, превратился в насекомое: если летучее – улетел, если ползучее – уполз. В любом случае он не виноват: это она превратила его в жестокое насекомое. Наслаждение, которое искажает лицо, и мысли, и одежду, и душу. Ну, в крайнем случае она насадит его на иглу-меч и засушит себе на память, на вечную память.

Ида с дочкой отправились в гости. Ида, тушуясь, сама не ела, а Асю, бегунью, – потчевала и, в ответ на гостеприимство любопытных хозяев, честно отвечала на все заданные вопросы, почти на все.

– Спасем нашу Иду от грязных домогательств Артуришки, – бросил клич хозяин с родословной, уходящей к Сасанидам.

– Да, Ида, Ася без свежего воздуха, апельсинов который день не видит, голодом сидит, – соглашалась с хозяином хозяйка, простая карельская девушка Анника, чистокровная блондинка, приводя Идины же вчерашние доводы.

И пиалы с зеленым чаем резонировали горлово:

– Тебе. Надо. Домой.

– Хочешь, я и билет тебе куплю, – протянул шафранную руку заботливый Сасанид. И Ида, подумав, согласилась: он не придет – а ее нет. Равновесие соблюдено.

Но не угадала – ему свойственно было возвращаться.

Прикорнув подле спящей Аси, проснулась от скрипа кузнечика (насекомое вернулось?) – нет, скрипнула дверь. Он вошел торжественно-улыбчивый и уронил ей на грудь цветы нарциссического времени года, других просто не было.

– Поздравляю тебя и себя, – зашептал в самое ухо. (Да, сегодня ведь 8 Марта.)

И это было: будто он – папа, она – мама, Аська – их немедленнорожденная дочь с прохладными, как нарциссы, волосами.

А в его отсутствие принесли билет – на раннее завтра.

Заявившийся внезапно старый друг Горыныч хотел поговорить с ней серьезно. Несерьезный Артур, взяв Аську на руки, удалялся – в бесконечной перспективе коридора две головы: золотая и черная рядом, день и ночь, день ее и ночь ее.

Горыныч, без тени улыбки, нес околесицу:

– Ты что, не знаешь: это Артур мне хочет насолить, это личная ненависть ко мне, которую не надо принимать близко к сердцу, не путать ненависть ко мне – с любовью к тебе. Он говорит, что я нацист, а я говорю, что нацменам без нас не выжить, а они, вишь, нацелились на все четыре стороны, дураки.

Ида послушала-послушала – о, который раз уже! – но нынче на уме и в сердце