Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

На переломе суток Артур сознался, что завтра, а вернее, уже сегодня у него день рождения. А у Иды на завтра, вернее, уже на сегодня неоговоренный билет. Но ведь еще столько совместных вместительных часов впереди. Целых шесть. И еще пятнадцать минут!

И они новым видом, выведенным прошлой ночью в пробирке коридора, удвоенными, учетверенными ногами без устали ходили взад-вперед, вдоль и поперек, вниз-вверх, не в силах оставаться на месте. Я буду твоими глазами, говорил Артур ей, ослепленной, – а я твоим всем. И они всех встречных и поперечных, ночных одиноких путников, человеков старого вида и вчерашнего дня, поили сухим советским шампанским, наверное, в последний раз в этой с-с-с-тране – и звали с собой, за собой, и привели на самый верх, на чердак, но ничего нового предложить не могли, а советское шампанское кончилось – и пришедшие потихоньку спустились вниз и разбрелись в разные стороны, а они остались.

Ида никогда еще не была у него, впрочем, все помещения в общежитии были одинаковы, она обратила внимание на «Подсолнухи» Ван Гога, на три разновеликих будильника на запыленных и пустых полках – книги недавно украли, будильники твердо стояли на шести.

Подведя часы, они спустились вниз – к Маленькому Муку, который тоже не спал, а сторожить была не его очередь; у Мука собрались литмутанты: люди столько всего прочли, что говорили одними цитатами.

Артур на фразу о «фавненке на очарованном острове времени» ответил невпопад, своими словами, и положил Иде руку на бедро на глазах у литмутантов – как ее, сбывшийся теперь мужчина. Литмутанты, отговорив чужое, один за другим выходили. Они, оставшись одни, тотчас поворачивались друг к другу.

Идины пальцы, пробежав по его ребрам, обнаружили дырку под мышкой синего, севшего после стирки свитерка, одетого задом наперед. Артур как будто смутился:

– Какая-то мистика! Твоя работа. Только что ее не было.

А литмутанты, побродив где-то, возвращались один за другим.

– Пойдем-ка отсюда, – сказал, наконец, Артур. – К окну.

И, подойдя к ночному окну в коридоре, за которым, через улицы и дома, за одним из неразличимых окошек готовилось непомерное будущее, Ида сообщила, что с первым светом уезжает, пора чемодан собирать, скоро уже, еще до Внукова добираться…

– Внуково?! Зачем, почему, как?! – воскликнул отпрянувший Артур. – Вот это подарок: она уезжает, – и глаза у него налились кровью, стали, как у гонимой Ио, и Ида испугалась, что заплачет: сама она, гонимая собой Ио, ужаленная эго-слепнем. И сказала:

– Я скоро вернусь.

Часа два можно было поспать, и они, не раздеваясь, кое-как, бочком, легли, чтоб не помешать разметавшейся Асе, в ногах у нее свернулись калачиком и, пригревшись, уснули. Ида проснулась и разбудила его и Аську, собрала дочку, удивленную сборами во тьму, и сама собралась: повязала платок черницы. – Как тебе черное к лицу, ты в нем как вдова, – и захлопнулись двери, дверь за дверью. И оказались на черном морозном воздухе: по краям взрослые, маленькая посредине, Артур в черных туфлях на босу-белу ногу. – Замерзнешь.

Такси снаружи – он рядом; такси изнутри – он за стеклом, шатнулся следом за отъезжающими.

Ида взмахнула рукой и нехотя шепнула:

– Не забывай меня.

– Never more.

15 марта 1990 года III внеочередной съезд народных депутатов СССР, после учреждения поста президента и внесения в Конституцию исторического решения об упразднении 6 статьи о руководящей и направляющей роли КПСС, избрал первым президентом страны Михаила Сергеевича Горбачева.

Погруженная по самые глаза в прошлый день Ида не заметила, как добралась до места: с бесконечной суши – к началу моря, к линии разведения воды и тверди. Здесь, на тверди, но окнами к воде, к синей линии горизонта, во все времена стоял дом, где жили Идина мама и отчим, там должна была жить она.

Отоспавшись, Ида села ждать у моря погоды, море было не Белое и не Красное – Черное. Понт Аксинский-Эвксинский. Ася ходила по берегу, одни камешки собирала в шапку, чтоб унести домой и положить в коробку, другие швыряла в воду: галечки перекатывались, образуя поверхность морской земли. На берегу лежали дары моря, вынесенные прошлым штормом: водоросли, коричневые, спутанные и мохнатые, выдранные из бороды Посейдаона; обкатанные волнами бревнышки-плавунцы; запечатанные заморские бутылки с текстом внутри на неизвестных языках; и в стороне, не замеченный Асей – маленький дельфин, с белым пузом и черной спинкой (отбитый штормом от своих, заблудившийся в пучине, вынесенный в грозную чуждую стихию, смертельно ударившийся о твердь). Ида похоронила дельфинчика на берегу, завалив камнями, поставила крест из приплывших бревнышек мореного морского дуба.

С немытыми волосами в воду глядела Ида, сидя у окна. И в воде, как в любой стихии, видела его. Иногда хваталась за шитье, шитье – бытье, тогда старые клетчатые рубахи отчима превращались в усеченные платья, простыни с подзорами – в подзорные юбки, выброшенные шарфы – в бархотки и беретки. Омолаживалась, охорашивалась Ида. По утрам, оторвав листок календаря, умывалась календулой; мазала на лицо то желток с медом, то прокисшее молоко; ходила с понтом под солнцем, с непокрытой головой на понтийском ветру.

И дождалась телефонной вести о нем, Анника, обзвоненная, сказала:

– Человек этот все здесь вверх дном перевернул, всех замучил, взбаламутил – просил дать твой адрес, но я ему, опьяненному, не дала, но слышала, он т а к хотел лететь: наугад и наобум.

Ида обрадовалась несказанно, но виду не подала, и, испугавшись, поскорее стерла пищу с лица, вымыла волосы и надела новшество: белую подзорную юбку.

Можно было и дальше жить у моря – до лета она была предоставлена себе, а летом сдавать последний государственный экзамен в стране СССР. Но на исходе второй недели Ида не выдержала – стала собираться в обратный путь. Аой! Асю на семейном совете решено было оставить с миром у бабушки, у водоземного раздела.

Самолеты не летали – не их оказалась погода, Ида отправилась поездом: из города С. в город М., а когда-нибудь, и уже навсегда, обратно: в алфавитном порядке. Две недели она места себе не находила, а теперь место нашлось: нижнее, под номером 29.

Никем не замеченной вернулась Ида в исходное положение, сделав тысячи неверных движений. Вошла в свою впопыхах покинутую комнату – свет так и горел все эти дни (уходя, забыли выключить) – закрылась на ключ и повалилась. Ей надо было отлежаться – страшна она была: с безумными глазами, поглотившими почти 2000 верст окольного пути,