Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

как неизвестное полотно известного художника. Правда, одета она была по моде 90-х, а не 30-х: в дутую куртку, которая делала ее еще более громоздкой, в тренировочные штаны, с пузырями на коленях, и во вьетнамки на босу ногу. Оставив раму картины – пусть искусствоведы изучают, если им не лень, – женщина шагнула в комнату, и по мере ее продвижения к окну все лишалось точек опоры: рухнули поочередно обе тумбочки, и верба, и бутылка, в которой стояла верба. Женщина Дейнеки выразилась, как умела, и рухнула на пустующее место Поручика.

Женщина Дейнеки плыла поверх горизонтальных красных полос матраса в спасательной куртке в спасительную неизвестность.

Незаметно явившийся Маленький Мук провозгласил:

– …и Земля наполовину необитаема. Зачем вам столько? Мы вот маленькие – и хорошо, и сохранились, пронесли себя сквозь тысячелетия и остались собой. А у вас у всех – имперское сознание. Хоть бы вы все потеряли сознание, для всех было бы лучше. Быть большими, самыми большими, больше всех… И что потом? Загляните в историю. Великая римская империя – где она? Что осталось от Рима – один сапог. Вот так же и с вами будет. Потому что вы с Римом два сапога – пара. Посмотрите, в кого выродились великие римляне? В макаронников. А что будет с вами?

– С нами, – поправил Гера.

– Ну, с нами. Мы-то маленькие, мы спрячемся – и выживем. А вот вы… Уж слишком велика мишень – трудно не попасть.

– Мы.

– Вы. Мы. Ты. Руки уже вымыты. Вы – вымрете.

– Врешь, не вымрем. Нас Бог спасет, – раздался голос вернувшегося Поручика.

И тут очнулась от своего сна в руку Женщина Дейнеки и закричала:

– Заработать не дают! Мужики – недоноски! Водка – червонец! А я, может, законная наследница престола, да! – И она уронила все, что еще стояло на четырех ножках.

Женщина Дейнеки была родом из города Свердловска, звали ее Саша Романова, и она думала, что фамилия не просто ей досталась, не так просто.

Поручик поморщился и сказал, что нужно ее вывести. Палыч засмеялся в своем углу. Маленький Мук сделал попытку, но ушел не солоно хлебавши – с третьим синим глазом: два карих, один синий. Поручик тоже попытался – и был лишен точки опоры. Гера, выразившись, как умела Женщина Дейнеки, и как умел сам, применил силу. Но Саша Романова на силу ответила силой и, отбежав в свободный угол, принялась бросаться на Геру из всех углов по очереди. Поручик попытался примирить враждующие стороны: мужскую и женскую. Джентльменистый Артур встал на сторону женщины, на ее защиту. Палыч и Вайтер смеялись каждый в своем углу. Гера изловчился и оторвал у дутой куртки рукав. Женщина Дейнеки вскрикнула и замерла, она сбросила дутую куртку – и сразу опала, будто из нее выпустили наследственный воздух, стала гораздо меньше и тише. Она села, взяла рукав на руки – и заплакала, и дутый рукав на глазах у изумленной публики превратился в ребенка, перекошенное ее лицо стало соразмерным, стало ликом – и Женщина Дейнеки стала Мадонной Леонардо. Они любовались ею из своих углов. Она оставила на полу свою дутую куртку без рукава и ушла, плавная, будто плывущая.

Вокруг стола, достававшего Иде до груди, стояли Артур, Палыч, Вайтер, Гера, Поручик. За другими столами и между столов гудел шевелящейся темной массой народ. Пивная на Фоно, похожая на ангар из кошмара про атомную войну, налилась людьми до отказа, а народ – рабочий день закончился – все прибывал и прибывал. Целеустремленно шагали мужики и бабы: к автоматам с пивом – порожняком, обратно – на растопыренных пальцах, точно на гвоздях, гроздью висят толстостенные прозрачные кружки с желтым пойлом. Посреди ангара стоят длинные алюминиевые столы, за которыми можно сидеть, но все места заняты. В мертвом воздухе ангара парила над толпой неожиданная птица – сорока, порой опускалась на чей-то столик, стрекотала по-своему, вплетая птичью речь в человечий базар, ходила между кружками с пивом, разбивала клювом столбики двацатников и вдруг хрипло требовала по-человечьи: «Дай 20 копеек… Дай 20 копеек», – говорить птица умела только это. Ей совали 20 копеек, которые она осторожно зажимала в клюве и несла хозяину – нечесаному немому деду, а может, вовсе не деду, а человеку, состарившемуся не от возраста, а от жизни. Он ловил из раскрытого на лету клюва сорочью выручку, бросал 20 копеек в щель автомата – и получал заработанное сорокой пиво. Порой птицу гнали прочь, кидая разные предметы вроде обглоданных рыбьих хребтов или солонок, но сорока ловко уворачивалась, делая кульбиты в воздухе, и опускалась на плечо деда, который, поговаривали, и жил здесь, в пивном ангаре, изгнать его с Фоно было невозможно, разве только вынести.

Артур протянул руку, призывая мечущуюся под потолком ангара сороку к столу, точно птичьего официанта, и, когда она пристолилась, вложил в раскрытый клюв двадцатник. Остальные тоже хотели сунуть 20 копеек не в железный автомат, а в живую птицу, и сорока раз за разом летела на призывно зажатые в пальцах монеты и несла выручку хозяину, который гладил ее по окрыленной спинке и давал хлебца. Сорока, точно верная собачка, не брала пищу у чужих – Идин хлеб, которым она попыталась накормить птицу, был с гневным стрекотом отвергнут: крылатая побирушка брала только деньгами.

Старик с птицей на плече, опорожнив с десяток кружек пива, вышел в солнечный дверной проем.

Они стояли тесным братским кругом – Ида между Марком Петропавловым и Артуром – и глядели по сторонам. По сторонам происходило разное. У кого-то подкашивались ноги, кто-то не попадал туда, куда хотел, и молча падал под ноги идущим. Кому-то с размаху опускали кружку на голову – но голова выдерживала, а кружка нет. Какую-то жуткую женщину с синяком под глазом, растрепанную и пьяную, двое ухажеров, тащили за руки сразу влево и вправо – женщина криком кричала, но разорваться напополам никак не могла.

Артур, Ида и Палыч, стоявшие спиной к народу, обернулись на крик – воздыхатели уже отпустили свою жертву – она посмотрела на обернувшихся в ее крикливую сторону и, сделав размашистый книксен, показала язык и стала говорить что-то претендентам на ее руки, указывая на обернувшихся. Они смутились и поскорее поднесли кружки к лицу. С ними был огромный, выше всех людей на свете, Гера – и все-таки им стало не по себе, в этой толпе они были белыми воронами. Ноги их уже не держали, они вышли из ангара на воздух, где продолжалось пивное заведение: