Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

Золотые колокола и колокольчики раскачиваются в заглазной запредельной тьме. Десятки разновеликих колоколов, колокольный звон – и его стократные стоны.

Под утро пришел Бедивер (просто Бедя, или глуше – Петя) в манишке из собственной крови. Они говорили, возвышаясь над ней, о своем и по-своему. Бедивер галстуком вытирал подбородок. Назавтра Маленький Мук присоединился к ним и внес свою языковую лепту. Ида не хотела понимать: это была темная история на темном для нее языке.

Спустя время Артур сказал с усмешкой, что второй раз судьба испытывает Бедивера: как-то они с Муком пошли вот так же в ресторан, сняли там девиц, а те их опоили клофелином и обобрали. Еле тогда оклемались (Бедя бросил на Артура черноречивый взгляд).

У Артура оказалась сломана челюсть, он лежал наверху, завернувшись в одеяло, и не хотел сделать ни одного шага по направлению к больнице.

– Я должен был взять тебя с собой… Я знаю, за что это мне.

Ида отвела взгляд и речь, как реку, в другое русло.

Комната, наконец, освободилась от сменяющихся посетителей с дарами манными, овсяными и апельсиновыми – Артур умел быть в центре внимания, притягивая к себе взоры всех, кто имеет глаза. Все любили его и всё прощали ему, почти все любили его и почти всё прощали ему.

– Сплошная боль в моем лице: говорю сквозь боль, ем – тоже, и болью тебя целую. Я все ломал, не знаю, чего я только не ломал, разве что позвоночник в порядке. А так – ничего целого. Ломал и начинал заново. Переломы в судьбе. Бесцельный какой-то, одни обломки, неверно сросшиеся, достались Небушку моему. Сокрушенный какой-то, утлый я, твой паломник, Ида.

Она еще спала, когда в дверь рано утром постучали. Артур, натягивая на ходу брюки (спал он в свитере – все время мерз), открыл дверь. Пришел первый посетитель – посетовать и вручить фруктовые дары. Ида лежала лицом к стене, надеясь, что посетитель сейчас уйдет, и она сможет встать и одеться, но он не уходил – а дверь не заперли, и в открытое помещение набивались все новые. На этот раз нашествие мужчин юга.

Среди многоголосья слышен был визгливый голосок Маленького Мука и баритон Бедивера. Говорили в полный голос, не сдерживаясь. Заглянула мама грузинского князька, принесла телефон известного врача, осторожно спросила:

– А… мы ей не мешаем?

– Она спит.

– Ну да, ну да. Ида почувствовала одеяльной спиной десяток насмешливых взглядов и зажмурилась и засопела.

Вдруг дверь скрипнула, отворяясь, и голоса разом смолкли.

– Здравствуйте! А это я! Здравствуй, Артур! Ага… Тут еще спят, как странно. А я просто проведать. Я слышала, ты болен? Мальчика побили – бедный мальчик. Бедик, привет! Как живешь?

– Лучше всех. А ты?

– Выходит, не лучше тебя.

– Выглядишь отлично. Когда приехала?

– На днях. Остановиться негде – хорошо Джулька ключ дала. Но так и не выспалась с дороги: всю ночь стоны за стеной, а за стеной, мне сказали, Артур. Ну, думаю, хорошо мальчишечке – орет, что, думаю, с мальчишкой случилось… А оно вот что, совсем не то – поби-или! Бедный Артурчик! Давай пожалею… Не хочет. Ну, поговори хоть со мной – чего молчишь, как не родной?

– О чем? Натужным невсамделишным басом:

– О любви… Молчит. Ну, ладно, дай хоть сигаретку. Сигаретку-то я заслужила или нет?.. Спасибо. А помнишь, Бедивер, как мы в лес прошлым летом ходили, здорово было, да, Артур? Подарил бы ты мне рубашечку красную, вот эту – мою любимую. «Эх, загу-загулял, загулял парнишечка молодой, молодой, ой да в красной рубашоночке, фартовенький такой…». Ну, ладно, не всю рубашку, хоть кусочек какой, рукав правый или заплаточку, я ее на сердце поставлю… на всех-то, конечно, не хватит, если на всех делить, а я ведь кусочек только прошу, не всю… немного внимания, а, Артур?

– Не надо. Пожалуйста…

– Некоторые думают, что т а к будет всегда, и очень ошибаются, я-то знаю…

– Прошу тебя!

– Да ладно. А пригласите меня кофе пить, кто пригласит, Мук-мученик?

– Да, да, пожалуйста, Мук, уведи ее…

– А я без тебя не пойду.

– Пойдем, Мук, скорее, все пойдемте…

Дверь завершающе хлопнула, голоса удалялись – Ида открыла глаза, обернулась к отшумевшему помещению с непомерно вытянутым дальним углом: искривленное пространство, сдвинутые со вчерашних мест предметы… взяла переместившееся со стула на диван (будто само ушло) клетчатое платьишко, когда-то рубаху отчима, надела – и потихоньку вышла. В коридоре – пусто, бегом побежала вниз, к себе.

Сердитая Ида закрылась на ключ. Артур стучал, звал ее – она молчала, шаги удалялись, шаги приближались, стук в дверь: «Ида, пожалуйста, открой!» – Ида молчала, затаившись, шаги удалялись и, удвоенные, приближались снова: Мук, приведенный на подмогу, стучал, взывал и советовал, пытался объяснить – Ида молчала, сидя в задумчивости на низком столике.

– Где она? – сказали за дверью. – Где она может быть? Господи, Ида… Она ведь не…

Ида молчала, вслушиваясь: шаги бегом удалились.

Сегодняшние мольбы Арктура нужны были ей в неопределенном, в безарктуренном будущем. Чтоб оттуда было, куда смотреть ей.

Пока его не было, Ида всплакнула, но, впрочем, скоро утешилась: ее так обижали в жизни, что это не могло считаться настоящей обидой. Но ее удивило: он, вправду думал, что она спит? И она испугалась: этот голос за спиной… Она лежит лицом к стене – обезличенная, обезмолвленная – и ничего не может, пальцем не может пошевелить, все происходит помимо нее. А с ней могут сделать все что угодно: сорвать одеяло, снять покровы – и выставить на всеобщее обозрение. Бесплотный женский голос за спиной. Глас прошедшего. Свила из себя сивиллу! Подумаешь! Ида не поверила голосу, она верила Артуру – его единовременной любви к ней.

Артур с Герой ходили в пивбар на Фоно, Артур принес креветки и пиво и привел встреченного где-то Бедивера, а сам пошел наверх полежать – опять проклятая челюсть. Ида же обещала прийти с креветками к Аннике и Сасаниду, с ними разделить трапезу (они-то сколько ее кормили, да еще вместе с Асей!), и так и сделала, разминувшись в дверях с опешившим Бедей-Петей.

Артур посмотрел на нее погибельными глазами: она не хочет дружить с его друзьями…

Ида ничего не могла сказать в свое оправдание. Перед собой она оправдывалась: о чем бы она стала говорить с ним – о погоде на послезавтра? об отделении его республики от СССР? о призраках ушедшей эпохи? С чужими она с трудом находила общий язык. И… Бедивер был ей неприятен: это