Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

– и она, обуреваемая им, оказывалась у людей, занятых собой: то у Анники с Сасанидом, то у Белки, то у Палыча. За каждой дверью кто-нибудь да жил. Когда ей приходилось ждать его – она так и поступала: предоставленная самой себе, она была предоставлена другим.

Ида попыталась попасть в ту комнату, где жила со Скокиным, ключа у нее не было, но ей казалось, если постучать – откроют: там, наверное, теперь живут другие люди, осваивая пространство любви. Но оказалось, что никто в этом месте не живет и дверь забита крест-накрест. Ида вытащила гвозди, убрала доску – горизонталь, убрала доску – вертикаль, приоткрыла дверь и заглянула, не входя, стоя на пороге.

На полу – битое стекло; в окне вместо стекол – куски фанеры, какое время года за окном, не узнать; в воздухе – пух из животов вспоротых подушек; книги с полок упали, раскрывшись на середине, обложки покрылись пылью – и книги забыли свои названия; полка висит на одном гвозде, угрожая полу; настольная лампа рухнула под стол и перегорела; тумбочка стоит на подоконнике, будто хочет выброситься из окна.

Ида сделала шаг назад и осторожно прикрыла дверь, поставив крест на место. Оглянулась, уходя: это склеп, за дверью погребена жизнь двоих.

И однажды, когда она ходила по кругу ожидания, Палыч с Вайтером предложили ей выйти из круга с ними вместе: пойти попить пива из автоматов в пивбаре на улице Фонвизина (на Фоно), или перейти трамвайную линию, купить ящик красного – и в перелесок, уже ведь тепло. Близка цель, пять студенческих лет истекают, и опять – куда потом себя девать?.. Когда еще свидимся, плакать будем по оставленному здесь, где стоило только протянуть руку, постучать в звукопроводящую стенку – и являлся, как дух из бутылки, товарищ и брат, например, брат Вайтер. Прошу любить и жаловать!

Они сидели у железной дороги, путей было четыре. Дощатый ящик, заполненный спиртным, стоял на земле, из земли росла зеленая живность в обличье городской травы подорожника, а также кустов лещины и редких, склоняемых железнодорожным ветром осинок. Мимо мелькали старенькие, сделанные из полезных ископаемых поезда. Выпущенные из некогда деревянного, а потом окаменевшего города, на всех парах они летели к северному морю. Поезда встречались у здешнего перелеска – таково было условие задачи. Про тех, кто внутри перелеска, в условиях не говорилось, но тем не менее они там были и наблюдали эту встречу: почти соприкоснувшись боками вагонов, поезда, сотрясая рельсы, шпалы, землю, расходились в разные стороны, и сопровождающий движение грохот разлучал слова, звучащие в перелеске, со смыслом – приходилось догадываться по губам, а потом повторяться; в глазах рябило от разнонаправленного движения чугунных колес, коловращение это засасывало, как железный омут, стоило усилий остаться на месте, не накрениться и не аннокарениться.

Марк Петропавлов, включенный в бытие листвы, заполнившей все вокруг него, говорил идиомами, неослабное внимание его к Иде усилилось от нашествия другого. Палыч придавал ей слишком большое значение, но Иду это радовало. И без него, похождением мысли догадывалась Ида, не было бы Артура (а без Артура внимание бы его ослабло, догадывалась она еще).

Бутылки опорожнялись и, подержанные, ставились на место.

– Ида, да ты, сестренка, совсем не пьешь, – осуждающе качал головой Вайтер.

– Пью, – пила протестующе Ида. Вайтер вспомнил, что на этом самом месте в прошлом месяце их с Палычем замели и отметелили за милую душу. Хорошо, что без формальностей обошлось: не послали бумагу в деканат, а то бы отчислили из института в самом, почитай, конце.

– А сказали что? – спросила Ида сочувственно и еще, чтоб поддержать разговор.

– Распитие спиртных напитков в неположенном месте – вот что сказали. Хорошо, что не написали.

Движение поездов усилилось к вечеру, небо порозовело – и поезда из зеленых стали черными. У трех друзей закружились головы – и они ушли, волоча ящик с не выпитыми бутылками. Пронесли мимо вахты, выдав за безалкоголь. Вахтеры, бывшие вертухаи, провожали их недоверчивыми взглядами до дверей лифта. В двери нет глазка, но изнутри лифт похож на карцер. Взлетев в карцере под самое небо, Ида побежала к Артуру, он оказался на месте, рассказ об увеселительной в его отсутствие прогулке рассчитанной ревности не вызвал. Артур сказал, одочеряя: «Небушко мое третьей взяли, соображали на троих, в лучших традициях. В милицию захотели попасть…».

Ида с Артуром сидели в одном кресле, им было так тесно, что они спутали руки и ноги, где чья. Спинка и подлокотники кресла взяли их в полукруг, в полуплен, они не были совершенно отделены от других – круг ведь разомкнут, сознание замкнуто не только друг на друге, но и на тех, кто рядом. На всякий случай, чтоб не потеряться, они взялись за руки.

Поручик вернулся из полного погружения в до– действительность – и почел своим долгом приложиться даме к ручке. Но ошибся и приложился к подлокотнику кресла. От вкуса дерева язык у него одеревенел, и деревянным шагом он проследовал до двери.

– В дабл, – объявил Гера.

– Вчера ночью сплю, стучат, не открываю, а они все равно заходят – белые медведи, пятеро, все с автоматами. – Вайтер на своей стороне, не заходя на ту, где все остальные, был уже два месяца. В его сторону лучше не соваться – когда он на той стороне границы, за границей добра и зла.

– Может, это люди в маскхалатах были? – спросил Палыч.

– Какие тебе маскхалаты, я же видел – медведи, по мою душу пришли.

– Докатились, – говорил угрюмо вернувшийся Поручик, – медведей наняли!

– И первая, главно, медведица!

– Как определил? – спросил Артур.

– Ну, не знаю, сразу понятно было.

– Сыновья Большой Медведицы, – усмехнулся Палыч.

– Сыновья, ага. И она, и сыновья – все с автоматами. Как с неба упали! Кто только их вооружает, не знаю. Но я-то тоже не промах, у меня давно на такой случай граната припасена, знаете же, даги в своей комнате оружие продают, вот я и прикупил. Руку только поднял – как ветром сдуло! Повалились на брюхо и уползли, одному дверью хвост прищемило, где-то под кроватью валяется. Не знаю, как в лифт поместились, отступая…

Поручик заглянул под кровать: пустые бутылки, стеклянная темнота – и вдруг вытащил хвост! Который на глазах превратился в скрученный, пыльный, когда-то белый шерстяной шарф.

Поручик, оставив обувь, вновь отправился по своим гражданским делам, закрыв за собой дверь. Внезапно она широко распахнулась – в двери вместо ожидаемого Поручика стояла женщина-великан, она словно сошла с картины Дейнеки и застыла в раме коридорного проема,