Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

– Здесь я с тобой в корне не согласен, – стучал в полусвою стенку сусед Коля, одним кулаком он стучал, вызывая из небытия дух С. Есенина, а другим – Н. Рубцова. – Тем более что и комната эта рубцовская, – уверял сусед. – Наизусть я не могу – я без памяти, отбили башку в юности, а вот дали бы мне слова…

Лимутанты принялись по выработанной привычке клонить каждый в свою сторону, к своей именной истине. Один говорил: – Анна! – Другой противоречил: – Нет, Марина! – Третий кричал: – Александр! – Четвертый: – Николай! – Первый возмущался: – Иннокентий! – Второй хохотал: – Велимир!

Коля, прерывая перебранку именами, подбежал к неизвестному носителю трубы, чтобы подыграл ему, желающему спеть песню на слова народные. Неизвестный вначале отказывался, делая мимику не заинтересованного в игре лица, а потом оказалось, что он не может взять ни одной ноты. И труба эта – не его.

– Эх, ты, трупач! – в досаде нервный Коля сорвал с себя последнюю рубаху и стал лить в раструб инструмента портвейн, вино выливалось, подтекая красной лужей под второго неизвестного, он уже ни на что не реагировал, ко всему безучастный лежал у стены, положив голову на вздутие трубы.

– Не наши это люди, – говорил презрительно Гера. – А туда же – учат!

Первый неизвестный стал оправдываться: он этого, который у стены, и сам мало знает… кто он такой? Накануне познакомились на митинге, сошлись во мнениях, и вот… Глас трубы все же, думалось, вострубит, а он на тебе – заснул.

Поручик посидел на корточках возле спящего и ушел, оставляя красные следы босых ног. Коля, Гера и литмутанты, увидев, что всё выпито и продолжения ждать не приходится, отправились по его следам.

Дееспособный неизвестный, отведя Артура в сторонку, зашептал ему что-то на ухо, Артур в ответ вздернул брови: от него требовали женщин известного поведения. Но где их взять в такую пору? Все уже спят. Артур с Идой, не желавшие ложиться, принялись стучать в разные сомнительные двери. «Лора, Лора!» – взывала Ида, этот неизвестный был как раз для Лоры – непомерен и сановит. Но Лора сном дорожила. Наконец, у мойки они увидели одинокую ночную прачку. «Джулька, – обрадовался Артур, – пошли с нами». Джулька тотчас пошла, покосилась на спящего с тяжеловыйным предметом в объятиях, неизвестному без довеска трубы улыбнулась и увела его за собой.

Артур с Идой спускались вниз в четыре спешащие ноги. – Какие у тебя штанишки, – нахваливал Артур, – бархатные! И бабочка! Когда меня приучали к скрипке, я был такой же, с бабочкой. Ты – как я. Ты – моя другая сторона. – Многосторонний…

– Не смейся. Ты – это я. По-моему, я малодушен, и недостающая часть – в тебе. Как хорошо, что я тебя нашел! Ты – это я, эго, на которое я могу смотреть со стороны. Я – не отвлеченное, но телесное, осязаемое. Как это весело! Дыши… Видишь: ты – дышишь. Не дыши…

Ида смеялась, усчастливленная: и дышала, и не дышала. И в хороводе вещей, в сердцевине, в кругу бессловесной, безжизненной массы, изваянной руками человеческими, только они были живые и проницающие. И, раскачиваясь движениями человека больного ума, отрицающего качанием головы виноватую действительность, они с обоюдной предельной нежностью смотрели в глаза друг друга – образа и подобия, путаясь в себе и другом.

В темном шкафу, уставленном несопоставимыми предметами, разобраться было невозможно. Ида взялась за веник. Не зная, куда себя девать, взялась за уборку, чтобы взмахами рук, видимыми глазам движениями рук заштриховать зияющие во времени никчемные пустоты.

Арктур сидел спиной к ней и глядел в избранную точку, удаленную от него на миллион парсеков. Ида, сделав несколько шагов, оказалась в самой точке.

Точка взорвалась и расширилась и обрела форму оглавленного, обрученного, нежного человека. Обреченного ему.

Ей казалось, он смотрит безысходно, не узнавая, незнаемо, взгляд его говорил: зачем э т о выгородило столько места в моем мире, зачем э т о здесь, во временном, но моем собственном жилище, зачем это? Но вот глаза его ожили, он назвал: Ида?

Ида отбросила веник за ненадобностью и пристроилась у него в ногах.

– Видишь, какой я трезвый – скучный, неизменный, недалекий. Я же говорил. Обещал себя такого.

– Ты без всякого «не» – далекий.

– Нет, Небушко – недалекий. Я же знаю. Самостоятельный я – на себе стою, опора для себя, и все – и сойти с этого места не могу: недалекий. Сам по себе плыву, сам в себе: какой путь ни изберу, на каждом направлении на себя натыкаюсь, надоевшего, убереженного, утесненного в своих берегах. Только когда ты – себя забываю, и когда вино во мне, тогда – через узкий пролив, из тесного себя – в океан. И дышать хочется, и жить, и простор. Небушко!

Ида пригрелась. Пригрезилась. Он смотрел.

«Эх, чего-то я, как герой-любовник, совсем распоясался, – рассмеялся, наконец, Артур. – Пойдем к Герке сходим, чаю хоть попьем. Он знатный заваривает».

К Гере идти не довелось: в дверь постучали, на пороге показался Поручик в буденовке, босой и с мешком за плечами, зазвеневший мешок он поставил на пол, сам сел подле, развязал зубами узел, взглянул загадочно на присмиревших Артура с Идой и стал доставать из мешка тройной одеколон.

– Что это? – отшатнулся Артур.

Поручик гордо обозрел кривой строй желтых пузырьков с черной этикеткой:

– Вот. Прошу…

Артур замотал головой отрицательно: в полуночных странах не пили одеколон. Поручик приглашающе кивнул Иде – та отвела глаза. Поручик отвинтил крышку одного флакона, понюхал, сморщился и с долгим бульканьем налил в стакан. Ида поднесла ему кусочек хлеба – Поручик выпил, натянул по самый подбородок буденовку, переждал и появился с довольно осмысленным лицом, сложил звенящее имущество обратно в мешок и удалился.

Следующий в беспорядке день был тот, когда с подветренной стороны прибыл добытчик одноразовых шприцов для своей республики. Звали его замысловато – Бедивер, или просто Бедя. Одноразовые шприцы он уже отправил, набил карманы и хотел отметить. Бедя увез Артура в увеселительное заведение – тезку столицы пока что дружественной страны. Перед самым выходом Артур обернулся на нее в сомнении: «Ты не обидишься?».

Ида удивилась: она принимала его таким как есть, как можно на него – обижаться? И – она даже побаивалась, что ее пригласят: ей не в чем было бы пойти… Выходной Артур был такой неудержимый лондонский денди. Она растерялась бы рядом с ним.

И ей в голову не пришло сидеть одной и доходчиво думать, додумывать все до конца. Ведь только стоило спуститься или подняться, пойти вдоль или поперек