Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

всемирного общежития прямиком в невесомость, и угрозу пыталась привести в исполнение, жалуясь коменданту, учебной части, и, наконец, милиции – это тоже было дело прошлое. Ида не высыпалась из-за Другого: незаслуженные поцелуи февраля, россыпь ночных поцелуев.

Два года из трех с гаком лет Асиной жизни Ида не зналась с Асиным отцом – Витей Скокиным, или, скорее, он с ней не знался. Ида отдала Скокину доставшиеся Асе по наследству от прабабушки деньги, которые он обещал вернуть, как только обживется в новых условиях, но так и не вернул. И сам тоже не возвращался. Ида терпеливо ждала: ведь новое неизбежно становится старым, а привычное за то же время обновляется – всеми клетками. Он ее не узнает – вот какой свежей новостью она станет для него. Но и эта новость устарела – Ида устала ждать. Осенью, когда и поля опустели, уже была готова и только ждала: весны? кого-нибудь? Кто-нибудь, она думала, это вот кто…

Неподалеку, в конце коридора, жил человек – облучившийся (он так говорил) физик и почти законченный лирик Марк Петропавлов, для друзей просто Палыч. Он, как Марк, Петр и Павел одновременно (тривременно), чурался женщин – до одной поры, а когда пора (четвертое время) наступала – переставал, и на этот случай неподалеку от него, этажом ниже, жила девушка в черном, статная Аннабель (да, у нее было такое эдгаристое имя, ее папа так уважал По, что имя въелось в его дочь). Ида же входила в понятие «друзья», она была другиня и могла запросто войти в убежище Палыча, укрытое дверью и завешенное байковым пологом с двумя полосками сверху и снизу, – тогда как Аннабель, если пора не настала, войти было совсем не просто. Палыча с Идой связывали диалоги, которые они вели изо дня в день вот уже год, и день ото дня откровенней. Ида со всей ответственностью, идя у себя на поводу в глубине готовящейся души, пыталась выжить бедняжку Аннабель с ее отлаженного места…

Бела жаловалась (нашла кому!), что Палыч не ценит ее по всем статьям, он с ней молчит, он не ценит ее речей, один раз даже произнес: – Знай свое место, Белка! – так откровенничала Аннабель, чуя неладное.

Идеалом Марка Петропавлова была черница, а Ида, в силу сложившихся обстоятельств, оказалась близка к идеалу, но, чтобы она идеальной оставалась, к ней нельзя было подходить вплотную, однажды он уже совершил такую ошибку – своими подходящими действиями разрушил идеал. Второй раз он не плюнет в тот же колодец, ведь на поверку-то у каждой черницы простая белая кожа, как у каждой женщины.

Итак, Ида умеренно жила, примеряясь к будущему, и вдруг в одночасье все изменилось, без всякой меры: откуда ни возьмись, из потайного, что ли, хода, хода вещей, хода темных времен – вышел изящный, как японка в чайной церемонии (чай он очень любил!), бесцеремонный к тому часу Артур. Появился он в решающий момент, к тому времени Ида – лишняя для всех – всем и понадобилась: стояла на перекрестке и не знала, куда пойти. Никогда она не была окружена такой плотной – из лиц постороннего пола – оградой. Кроме Палыча, был еще Горыныч, во-первых, старый друг Вити Скокина, в– третьих, Иды, а во-вторых, их общий друг – его и ее (правда, это второе ушло в негодное прошлое). Страхолюдный Горыныч, в смутных случаях жизни беззастенчиво следующий за Виктором Скокиным, затылком чуя неладное, караулил Иду, как птеродонт: заталкивал обратно в общее мезозойное прошлое. Он был фотограф, фотографировал преходящую действительность во всех видах, и Иду тоже хотел запечатлеть. А еще был ретроград и вертопрах (вертоград и ретропрах) – одинокий муж временно удалившейся жены. Куча-мала мужчин – и тщедушная, царственная Ида посреди перекрестка, к тому часу – с насморком, и дельфинными глазами озерной девы. Вышедший из тумана Артур, привлеченный мужскими взорами, устремленными на один и тот же предмет, тоже бросил взгляд… И ограда расступилась и разошлась – мужскими своими ногами.

Он преследовал ее дни напролет, подстерегал у лестничных пролетов с веселыми речами, иногда они встречались мимолетно, в летящем лифте, на лету: Артур звал ее к себе – Ида отнекивалась. До тех пор она его не видела – так близко, а далеко он был в числе неразличим во всеобщем тумане – она была страшно близорука. Но Ида была наслышана: он всё прошел к тридцати-то годам – и словесный, условный, нашептанный, он ее отпугивал. Аннабель подливала масла в огонь: у него кого только не было, и близких тебе, и далеких.

И Артур посылал без зазрения дозорного к ней – Маленького Мука, на громобойных каблуках, звать испить зело черного чаю. Жаль мне, сказала Ида, мучений этого топчущегося в дверях бедолаги Мука – и пошла.

Маленький Мук по-хозяйски взял за руку Аську, он, совсем взрослый, был только в два раза выше трехгодовалой малютки. Ида шла следом за этой парочкой и про себя жалела его: Мук, то и дело оборачиваясь, молол чепуху об Артуре, смотрел заплаканными глазами Лепорелло. У нужной двери Ида перехватила руку Аси – она самой ей была нужна – рука младенца, рука поводыря и Вергилия, вернее, не дотянувшей пока до двенадцати Беатриче.

И вошли, и сразу стали пить: только не черный чай – а белую водку, в тщетной комнатке Маленького Мука.

Мук – ночной сторож, когда любовных утех брата своего, когда государственной клубной собственности, – ушел сторожить 30 рядов откидных сидений. Ася – давно и без присмотра спала в комнате наверху, у стенки, разрисованной ею самолично губной помадой, со стульями впритык к кровати – чтобы не упала.

Мукову дверь Артур закрыл на ключ. – Это зачем? – прикидывалась Ида, готовясь к отражению пьяного нападения ненадежного собутыльника, с сердечной тоской вспоминая бесплотные, бесследные, бесслезные беседы с Марком Петропавловым в помещении как раз над этим (поступь над головой, слышны его шаги – отголосок мыслей провинциала, проницающего время, – посмотри себе под ноги, Палыч!).

Но многоопытный Артур не спугнул ее, настороженную, он коснулся ее первородным словом, – к этому она привыкла. Потом повел по общежитской местности, пересеченной лестницами, ведущими вверх и вниз, и в одном из лестничных проемов Ида увидела Палыча (ни с кем не спутаешь: высоколобый переросток с походкой паяца) – и, пошатываясь, вдруг позволила поцеловать себя на третьей снизу ступеньке, для вида, у Палыча на виду, чтоб подтолкнуть бестолкового Петропавлова к решающим действиям. Но действия Палыча оказались прямо противоположны ожидаемым: направлены они были не на то, чтобы