Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

– И… и отчего так?

– Оттого что в роду у ней были игрецы, а не только веляки…

– Это еще кто такие?!

– Ну, шутики, по-другому, им еще души проигрывают…

– Ни… ничего себе!

– Во-от! И не играй с ней – себе дороже. Вроде играешь на воздух, а в нем ведь твое дыхание…

По слухам, в Агрономическом переулке, в крайнем от леса финском доме по ночам шла игра на раздевание (мол, не на деньги же, значит, не притон – не должны посадить). Туда ходили играть вернувшийся из тюрьмы старший брат Оли Лаптиновой, Татиангукуа, еще какие-то парни и мужики. Я как-то упомянула про это и вижу – глаза Тетеньки прямо огнем загорелись. А ночью проснулась, заглянула в большую комнату: Марта одна дрыхнет на диванчике, а Тетеньки нет и в помине. Явилась она под утро, довольнёхонька.

– Где вы были? – спрашиваю.

– Куда Макар телят не гонял, – отвечает.

– Ясно, – говорю, – в Агрономический переулок Макар телят не гонял, только в Ясельный гоняет: там же ясли всех существ. И как прошла игра?

Тетенька ухмыльнулась, вышла в коридор и затащила в комнату полный мешок мужской одежды:

– Как обычно, – отвечает. – Всех раздела!!! Голяком пустила домой… А не играй, раз не умеешь!

Глава 12

– (…) Угадайте, д’Артаньян что было у нее на плече? – сказал Атос, разражаясь громким смехом. (…)

– Цветок лилии, сказал Атос; – она была заклеймена.

Александр Дюма. Три мушкетера

И вот настал день отъезда летних гостей. Я так к ним прикипела за два месяца, что, пожалуй, буду скучать. Может, пускай бы уж жили у нас… Мне они совсем не мешали…

Когда Любовь Андреевна вернулась с курсов, она, не откладывая в долгий ящик, попросила знакомого тракториста привезти с речки камней на наш участок, потом строителей наняла, они выкопали фундамент и подняли над землей на метр, так что уже можно было прогуляться по будущим комнатам дома на горе, размеченным каменными перегородками. Комнат на двух этажах планировалось столько, что поместились бы и нынешние гости, и будущие (небось, следующим летом кто-нибудь непременно нагрянет, чтобы поздороваться с Бабушкой и Посейдаоном). Мне Любовь Андреевна еще весной дала задание: нарисовать план дома. Я исчертила несколько тетрадок – и один проект она одобрила (он и воплощался в каменный дом), чем я очень гордилась. Может, я прирожденный архитектор?

И вот, у меня осталась последняя попытка – выведать, куда уезжают летние гости: на самолет, я знала, без документа не пустят, а паспорта у Тетеньки не имелось (я делала изыскания). Правда, паспорт мог полеживать в Бабушкином сундуке – до лучших времен, которые наступили сегодня. Мы сидели на скамейке возле задней стены нашего богатырского дома; Тетенька, по ее словам, вышла погреться в последний раз, я тотчас ухватилась за проскользнувший намек:

– На Север же едете, да? Тетенька, почуяв неладное, не отвечала.

– А давайте я вас до вокзала провожу, – коварно продолжала я.

– Да нет, мы уж сами доберемся, дело к вечеру, кто ж тебя отпустит, – отбояривалась гостья.

– Я отпрошусь, – настаивала я. – До вокзала ведь, да? Не в аэропорт? Час всего на автобусе, посажу вас на поезд – и сразу назад…

– Нет, Ли-ля, – ответила Тетенька. – А вдруг опять попадешь в переделку, как в тот раз-то…

Я замерла и навострила уши (у Тетеньки-то они и так вострые).

– Такое испытание не всякому взрослому по плечу, не то что ребенку несмышленому, а ты вон какая молодец: хорошо держишься, веселая да довольная, игрунья прямо, вся в меня, хоть мы с тобой и не кровные… Сколь вас в том подвале держали, в темноте-то, чуть ты совсем не ослепла… И как измывался нелюдь над дитями бедными… И как ты только умудрилась сбежать от него, а те трое так и остались, да и… с концами, никто их не нашел. А сколько искали… всем миром. Три дня по лесу шаталась, пока не вышла к людям – и не лето ведь было… как сейчас. Не-ет, ты молодец! Просто молодец! По радио даже про это говорили, в газетах писали… Знаю, что скрывают всё от тебя, а сама отчего-то не помнишь, – и не одобряла никогда этого: разве можно прошедшее забывать?! А то, как будто кусок жизни отрезали и выкинули собакам: нате, ешьте!

Я ни слова не могла сказать, только сторожа в моей голове отвернулись и закрыли лица руками.

– Но ты все ж таки матери и Бабушке не говори, что я тебе сказала… Может, и не надо было, кто его знает, – пыталась пойти на попятный Тетенька, но дверца в моей голове уже открылась. И там скрывался такой мерзостный страх, про который я не читывала ни в одной книжке, я и не слыхивала о таком, не знала (пока дверца не открылась), что такое бывает. Теперь знаю.

– Его ведь поймали, вражину, судили и расстреляли, – добавила Тетенька, увидев мое опрокинутое лицо (глаза в том месте, где были губы, а рот на лбу, нос торчит из уха). Теперь никогда и ничего не встанет на свои места, не будет прежним. Я встала и пошла, куда глаза глядят: повторно наматывая круги, бродила по тем темным чудовищным дням, по сумрачному еловому лесу, пытаясь отыскать тропинку к людям, разорвала все же путы ужаса и вернулась домой (я всегда возвращалась, я была из тех, что возвращаются, вынеся всё). А гости уже уехали.

– Где ты была, Ли-ля? – спросила Любовь Андреевна. – Даже с Мартой не попрощалась, она тебя так ждала.

Я только кивала: я еще не могла разговаривать.

* * *

И наступило 1 сентября: опять пришлось идти в школу, как будто так и надо, будто утраченное прошлое не вернулось, высунув красный язык.

Я смотрела на нее в зеркало: конечно, она стала другой, повзрослела, переменилась – может, все атомы, из которых она состояла, сменили местоположение. Могла ли я стать хоть чуть-чуть той, что прежде, до этого проклятого знания? Читать прежние книжки, играть в прежние игры? Я уже жалела о тайне, выданной мне Тетенькой. Зачем? Зачем помнить? История человека – она такая страшная. Напиток забвения – бывает ли он на самом деле?

И, казалось, что и другие пронюхали о подлой тайне, мнилось, что мальчишки смотрят на меня с прищуром, а когда к ним обращаешься, отвечают брезгливо, через губу, и