Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

После линейки был классный час, на котором Луиза Андреевна сообщила, что эксперимент с летним трудовым лагерем провалился, всё закончилось отвратительным скандалом: взрослые парни лазили в окна к девочкам, и те, бесстыжие, вылезали к ним.

Я вздрогнула и покосилась на Олю Лаптинову, но она сидела как ни в чем не бывало и с прищуром смотрела на меня. Учительница продолжала:

– И это не один раз, а систематически. Учителя всё проспали! Кто-то из близлежащих домов увидел и написал в районо, нам всем выговоры влепили. Безобразие просто!

После классного часа я хотела сказать Лаптиновой, что я не сексотничала, пусть не думает… Но тут Генка Загумённый догнал меня, внезапно толкнул в спину и заорал на всю округу:

– Сажа, ты теперь женщина, да? Слыхали-слыхали! Индейская проститутка!

Я закусила губу. Я ничего не могла понять. И тут подлая Олька во всеуслышание заявила:

– Это ведь к тебе кочегар лазил в окошко, уже все знают, а еще хорошистка, учительская дочка, фу, пакость!

– Да как ты смеешь! Это же ты, ты… Клевета! – пыталась защититься я, но после двойного удара, когда прошлое и будущее, стакнувшись, ополчились на меня, не хватало духу, хотелось упасть и свернуться клубком-эмбрионом. Были бы у меня иголки, как у ежа! Я даже не пыталась перевоплотиться… казалось, из меня вырвали всё прочитанное и сожгли.

– Рассказал, рассказа-ал Татиангукуа, что он с тобой делал, – продолжал Генка и сунул руку мне за пазуху.

Я взвыла, Таня и Женька стали бить его, одна портфелем, другая – новеньким протезом, но с него, как с гуся вода… – А вы, дуры, не лезьте, всё, кончились детские игры, – заорал Загумно и так толкнул бедную Женю-Джона Сильвера, что она упала, форма задралась, открыв розовые штанишки.

И, пока я бежала к воротам, братья Фокины кричали мне вслед уже откровенную нецензурщину… Это был только первый день. Я поняла, что меня ждет: возвращение в ад, причем официально санкционированный, ведь и Луиза Андреевна смотрела на меня новым взглядом откровенного презрения. И Мирона Васильевича, «просто человека», защитника – нет на свете. А кроме него, никто меня не спасет. Что мне делать? Господи, что мне делать?!

И вдруг я поняла…

Мне не хотелось ни с кем встречаться: опередив Соколиный Глаз, которая, наверное, утешает Женьку, я взбежала по самой высокой в мире лестнице, ведущей почти что к небу, и бросилась к сараю Бати Буравлёва, хорошо, что сарай не запирается. Мне нужно забрать свои вещи: винтовку я укутала курткой, нож положила в коробку с патронами, которую прикрыла головным убором апачей. Меня никто не видел, вышла я другим путем, из калитки Бородавкиных (и Найда даже не залаяла, может, меня уже стерли из этой действительности). Мне не хотелось пересекаться с Таней. Я чувствовала себя иной, я не могла смотреть ей в глаза.

Где мне переждать, куда деться… Пасечник? Нет. Библиотека? Нет, нет. Балаган – слишком далеко. О, почему мы не остались в финском доме, где есть подполье! Как повезло Бабушке с сундуком, в котором она может хранить свои тайны, у меня такого сундука нет. Я со своими вещичками вся на виду. Мне бы только подготовиться… как следует. И вдруг я поняла, куда можно… Прижавшись к скошенной кирпичной стене магазинного крыльца, выглянула на дорогу, ведущую от школы: столкнуться сейчас с Любовь Андреевной – последнее дело. Путь покамест свободен. Скорей! Бегом пробежала мимо подъездов длиннющего (своего) дома, стараясь не коситься на окна: вдруг Бабушка смотрит, ведь окно кухни тоже выходит на эту сторону. Бабушка, Бабушка… как же вы жили с таким знанием… Я бы не вынесла. Нет, вынесла бы, наверное. Мы из тех, что всё выносят – и выходят живыми оттуда, откуда другие не возвращаются. Свернула в Ясельный переулок, теперь по его извивам: сбоку промельки домов, заборов, деревьев, калиток – и я в обнимку с винтовкой («Каховка, Каховка, родная винтовка, горячая пуля лети»); слева – ясли, опять промельки устаревшей реальности, и вот уже склон, начинается косое поле, здесь, где Ясельный переулок впадает в него, пару раз я стояла на воротах, а вот и ты, старая груша-дичка, я так и не попробовала твои терпкие плоды… Не раскисать, мать твою, пират Пью, или кто ты там есть!.. Теперь, не доходя до поля, – направо, и мимо дровяного сарая жильцов финского дома – бегом по гористой тропке вниз.

Тропа как раз и упиралась в нужную мне дверь, я постучала – и Баба Галя открыла и уставилась на меня, и улыбнулась (она не знает).

– А як ты тут, проведать бабку пришла?

Мне стало стыдно, но я кивнула.

– Можно мне у вас немножечко посидеть: у нас военная игра в честь 1-го сентября, я разведчица, меня преследуют…

– Немцы, чи не?!

Я кивнула.

– Вот ироды… Давай забегай.

Я не заставила себя ждать. Я была у них прежде, но совсем забыла, как тут все устроено… Высокие кровати (потому что много перин) с никелированными спинками и горой подушек, одна другой меньше, на стене – вышивки и коврики с пригорюнившейся Аленушкой, богатырями, оленями. А в окно, как и с нашей бывшей веранды, видна гора с чудесной черешней посредине. И вон мои качели внизу, прямо под окном… Я огляделась по сторонам:

– А где Валентин Казимирович?

– Так… ведь помер мой дед, летом еще… А ты не знала?!

Я покачала головой: вот морда, только о себе думала, все бы тебе в игрушечки играть… книгочейка.

– Чай будешь?

– Буду, – кивнула я.

Пока Баба Галя ставила чайник в закутке, я посмотрела, заряжена ли винтовка – нет, не заряжена, вот и пригодились уроки военного дела, кто бы мог подумать… Мы попили чаю с инжировым вареньем, винтовку я приставила к ножке стола (Баба Галя поцокала и сказала: почти как настоящая). Я попросила какой-нибудь ненужный мешок, она принесла тряпичный, вполне годный, я сказала, что верну, а старушка замахала руками:

– Ни, не надо.

– А нет ли у вас красок акварельных?

– Рисовать? Ни, красок нету. А давай я у Нельки Булыгиной попрошу…

– Мне бы только красную… Баба Галя и впрямь сходила к соседям и принесла круглую коробочку с красной краской, а после осторожно спросила:

– А ты, дивчина, не заболела часом, чего такая смурная?..

– Да нет, – успокоила я внимательную старушку. – Устала просто.

– Ладно тогда.

– А мне бы переодеться, Баб Галь, – и я показала на куртку.

– Да одевайся, кто ж тоби мешает…

– Мне нужно собраться…