Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

Потом одна из нас замолкает, и меня клонит ко сну. Мне снится Соколиный Глаз, Большое Ухо и Джон Сильвер. Кто из них я? Не помню. И почему-то это не важно. Проснувшись, я спрашиваю себя: разве были на свете те девочки, или тот поселок? Такими, как я помню. Напиток забвения, где он, спрятали его от меня в шкафчик. Не ретроградная амнезия, а старушечья деменция. Я усмехаюсь и повторяю, как заведенная:

– Мое главное секретное имя – Лилия. Иногда я забываю прошлое, а иногда вспоминаю то, чего не было, или было, но не со мной. Но это тоже не важно…

– Конечно, – подает голос из пещеры та, с которой мы пили на брудершафт. – Помни одно: ты – по-прежнему лилия на плече реальности, на широком плече реальности. И тебя с этого широкого плеча (внутри не сломанная, твердая трубчатая кость) не свести никакими новомодными средствами. И пусть книжная жизнь и настоящая сколь угодно меняются местами, так же, как будущее с прошлым, сторож-гора из твоего окна никуда не убежит. И только это одно важно, Ли-ля.

Любовь и смерть в начале 90-х

Стойка школьного буфета, у стойки: Ида, мать и Ася. На витрине – круглая булочка, похожая на луну (возможно, на витрине еще что-то выставлено, но зрение Иды устроено таким образом, что, кроме этой лунной булки, она ничего не видит), они уже купили ее в прошлый раз, но почему-то булочку им не дали, мать говорит об этом, но отвернувшаяся буфетчица не реагирует. Тягостное молчание – вчерашняя булочка на витрине. Ида протягивает мелочь и платит второй раз, буфетчица сует ей в ладонь сдачу, и булочку дают Асе.

Идут по узкой дороге, обсаженной плотными темными деревьями, должны прийти к автобусной остановке, но нечаянно выходят на какой-то широкий проспект – таких улиц нет и быть не может в этой местности: справа – высокие старые дома, на фасадах под крышами выложены кирпичами годы рождения – 1949, 1953, редкие маленькие балконы огорожены балясинами, на каждом балкончике – люди, по человеку на балкон, некоторые машут руками и платками, как будто на демонстрации. Но внизу, на улице, людей нет и в помине, они трое совсем одни. Нет и деревьев, нет машин – пусто и просторно, выпуклая улица залита прожекторным светом.

Внезапно Ида сворачивает и тотчас оказывается в людском помещении, перед большим зеркалом, открывающим человека от пояса и выше. На широкой тумбе, среди обычного подзеркального хлама, она видит разделенную на квадратики плитку развесного ириса, радостно отламывает дольку – и круто оборачивается, чтобы спросить разрешение: перед ней больничная палата без выраженных стен, несколько коек, стоящих вкривь и вкось, не отражаются в зеркале, на койках лежат старухи, замотанные в белое, на ближней койке, напротив зеркала – очень яркая женщина в карминно-красном шелковом халате, лежит на боку, опершись на локоть. Ида спрашивает: «Можно?». Та кивает, прищурившись, и вдруг на самой дальней койке Ида видит его, он полусидит на кровати, он улыбается и протягивает к ней руки, лишенные рукавов, она пробирается между тесно стоящими койками, подходит к нему, садится на краешек и сует ему в рот подтаявшую дольку ириса. Он ест ириску, он тянет ее к себе, она не может противиться, несмотря на обернувшихся старух (простыни сползли, сверкают голые костлявые плечи), она опускается рядом с ним на смятую подушку. Его лицо очень близко – Ида знает, что это он, но лицо у него какое-то не такое, как наяву, обратно пропорциональное дневному. Он прожевал, он утер рот, он собрался поцеловать ее…

Ида отшатнулась и, разорвав невидимую пелену, отделявшую то место от этого, оказалась, где надо. Света не было, но при желании его можно включить, она помнила, где выключатель, – в нескольких шагах от постели. В темноте она несколько раз сжала и разжала пальцы, движение не просматривалось, но ощущалось, и стояли вокруг недосягаемые для взгляда, но настоящие – она знала про них – предметы у стен, их тоже можно было ощупать при желании, и висел возле шкафа отрывной календарь на 1992 год.

Если вернуть сгоревшие в печке потерянные, потерявшиеся дни, оторванные от железного основания, под которым остался томик предстоящих считанных дней, то там, в окончательно утраченном первом томе – найдется и тот день, и другой день.

…На календаре черным по белому выведено: март. Только на март, стоит выйти или выглянуть, совсем непохоже, а похоже на прошедший февраль – непрошеное время года. Или – выпрошенное каким-то зимолюбом и отданное зимолюбу зимодавцем.

Но зима ли, весна ли – была за стенами, а внутри – постоянная средняя температура эры парового отопления. Только в коридорах сквозило, и Ида выводила Асю в кофте.

Ася, накинув на шею бечевку, тащила за собой визгливые санки, точно бурлачка на Волге, еще на Асе, как на знатной террористке, висел красный пластмассовый автомат, и она, подученная Горынычем, то и дело останавливалась и спрашивала у идущих по коридору: «Ты коммунист? А ты коммунист?». Если те, снизойдя, отвечали, что да, коммунист, коммунист, Аська прицеливалась и стреляла. Полупьяный Горыныч, сидящий на корточках под дверью, радостно поддакивал: «Молодец, Аська! Так их!».

Ида не могла выйти и дочку вывести на снежный воздух морозного дня, чтобы покататься по-людски-по-детски на санках с горки, потому что спала на ходу и боялась попасть под машину (как соседка, вытолкнувшая своего сына из-под колес, но потерявшая ногу). Ида на ходу спала, в полусне кашу варила и кашей кормила, только норовила прикорнуть поближе к бегучей Асе, чтобы и во сне не упустить из-под контроля. А тут друг Горыныч пришел: хоть какой-то толк от него, приглядит за Аськой… но, с другой стороны, его поить надо – чаем, только чаем, ничего другого нет. Горыныч (его батю звали Горан) идет по коридору, толкается в двери – а все они почему-то заперты: «Куда люди делись, Ид?». Горыныч вывалился из своей каморки, чтобы повеселиться, выпить, а не с кем. Ида ему сейчас не компания, ей не до него. Ида не высыпалась неделю подряд. Но не потому, что не сдала государству экзамен по марксизму – это дело десятое и прошлое; и не потому, что Аська подхватила ветрянку, чем обе оказались огорошены, а соседка наискосок, русская мать индийского младенца, грозилась выселить Иду с обветренным ребенком из