Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

Я налила несколько капель воды в краску, сунула туда палец и, глядя в засиженное мухами зеркало, висевшее на стене, начертила по две поперечных полоски на каждой щеке, подмигнула зеркальному лицу:

– Ладно, это уж в последний раз, Большое Ухо! Вымыла руки, надела головной убор апачей с центральным бронзово-зеленым пером Бабы Галиного петуха (жив ли он еще?), мятую куртку из рогожки с желтой бахромой на рукавах; коробку с патронами и финский нож положила в одолженный мешок, винтовку покамест прикрыла полой куртки, конечно, только наполовину, но мало ли какой ствол у меня под курткой – может, тоже из «Детского мира»… «почти как настоящий».

Коридорчик, и вот она, направо, заколоченная дверь, обратную сторону которой прикрывала картина «Утро в сосновом лесу» – я боялась, что отсюда вылезет страшилище… Оно и вылезло, но не отсюда.

Баба Галя сидела на скамеечке перед входом. Увидев меня, она отшатнулась и даже вскрикнула, но я замахала рукой, мол, все в порядке: игра такая. И, прибавив: – Спасибо вам, вы меня очень выручили, – свернула налево, мимо веранды Булыгиных, мимо их забора, резко вниз, вниз по тропинке, сокращающей путь, туда, к шоссе, бегом через дорогу – и вот он обрыв, тут уж меня никто не увидит.

Села на поваленный бурей ствол и зарядила винтовку, как нас учили. Вдоль обрыва поднималась к котельной, не зная, работает ли она в такое время: уроков еще нет, и не зима ведь… Топится ли она, есть ли там кто?.. Во всяком случае, я знала, где он живет, – в бараке возле бани. Правда, там наверняка полно народу. Ладно, потом решу. Проклятый метис – откуда он только взялся…

Кочегарку еще на дальних подступах окружали черные языки, будто она была вулканом: уголь въелся в землю. Из трубы идет дым, значит… Я поднялась со дна черного оврага, из зарослей колючей ожины, осторожно обогнула угол котельной и заглянула внутрь: дверь была открыта, Татиангукуа стоял, задумавшись, будто что-то забыл. Здесь – сердце тьмы. Лилия – мое имя. Я заклеймила собой горное плечо поселка, я всё исправлю. Прости, Мирон-дурачок, который никогда не стрелял в своих врагов. Я не могу снова оказаться там: в том чудовищном месте… И вот он – дракон, охраняющий вход в мое незапятнанное будущее. Вот тот, с кем мне предстоит сразиться – и тогда я очищусь.

Вначале он не узнал меня в боевой раскраске, произнес: – А это еще что… – Я поглядела ему в глаза – и он, переведя взгляд с лица на винтовку, понял: набрал полную грудь воздуха, хотел вытолкнуть из себя еще какие-то слова, но не успел.

Я подняла винтовку – и выстрелила ему в лицо.

* * *

Из окна открывается вид на гору с длинной изогнутой спиной, голые деревья по верху хребта, растопырив руки– ветви, просятся, все как одно, на небо. Их не берут. Как и меня. Их возьмут дымом, а меня как? Сажей?

Я смотрю в окно, а за спиной разговаривают двое… я не помню, кто они, как их зовут… повернусь: лица вроде знакомые, вроде я их любила когда-то… Нет, это не Бабушка и не Любовь Андреевна. Бабушка – теперь я, так они меня называют. Что ж… У меня есть секретное имя, которое им неизвестно, у меня есть секретное прошлое… Но нельзя помнить некоторых вещей, а то с ума сойдешь. Поэтому я делаю так: вклеиваю книжные страницы в бесстыжую голую реальность, в клетку пространства-времени, где я заперта вместе с неизвестными мне людьми (некоторых любила, других ненавидела, к остальным была равнодушна); иногда я вырываю страницы и вклеиваю в новые места. Так лучше? Да, так лучше. Иногда я забываю слова, а иногда вспоминаю слова, которых еще нет. Память такая штука – амнестичная. Они говорят: болезнь Альцгеймера. А я говорю: Альтгеймера (мне простительно, я же забываю правильные слова) – болезнь старого игреца, шутика… Или шутихи. Знавала я одну такую… И где она теперь? Кажется, и с ней поиграли: она скончалась от рака легких. Или нет? Возможно, она все-таки обыграла костлявую: она ведь всегда выигрывала. Эй, Тетенька, привет тебе от Бабушки… Потому что Бабушка – это нынче я.

Я вышла из пещеры темного прошлого, я всегда нахожу путь к свету, с самого начала находила, правда, иногда забываю путь… Но все повторяется – и опять вырвавшийся, спасенный младенец не помнит темного прошлого в тюрьме материнского тела. Этого никто не помнит. Кроме меня.

Иногда я разговариваю сама с собой: даже если муж и дочь дома, еще есть сын и невестка, у них другой ход и эти – карлики белоголовые, как их… внуки. У меня отличная память, пусть не зовут сюда этого старого игреца!

Так вот, я говорю, что иногда разговариваю сама с собой – даже на вы к себе обращаюсь, как будто я очень уважаемый член общества, а это не так… и нет никакого общества, есть только гора. Я даже спорю с собой. Вот и сейчас:

– Вы, Бабушка, воля ваша, что-то присочинили, кажется. Разве было, к примеру, метание ножа в ствол старой груши-дички (я люблю дикие груши), или Мирон-дурачок – разве был такой человек на свете?

– Может, был, может, нет…

– И разве ты выстрелила тогда в этого черта-кочегара из винтовки никогда не существовавшего Мирона?

– Нет, все же Мирон жил на свете, коль похоронен на Измайловском кладбище, я и могилку видела, и фотографию: лицо почти стерлось – надпись я прочла. Весной меня туда возили. Еще черешня-дичка цвела, я люблю дикую черешню, я всё дикое люблю, потому что сама Дикарка, да, это одно из моих секретных имен, у меня их много. Как и воплощений: я речка, бегущая на прием к Посейдаону, а вы не знали? А конфеты «Снежок» не дают теперь мертвякам, потому что сняли с производства… А как они их любили! Зиму готовы были отдать за две конфетки! И они ведь могут восстать: чтобы живые вернули производство мертвенно-белых карамельных конфет.

– Ладно тебе со «Снежком», а то накаркаешь: выпадет… Дети с горы не спустятся в гололед.

– Ну, опять на «ты» перешла, второй раз уже, мы что – пили на брудершафт?

– Пили, пили, и не раз. Ты и сейчас тайком от семьи прикладываешься к бутылке…

– Ну, это еще доказать надо. А то Альцге-еймер! А сами огород забывают копать, картошку