Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

– На кого я обижаюсь?! – воскликнул Артур. – На Небушко мое. Разве что-нибудь этого стоит? А когда обижаешься, выходит, что стоит. Не буду больше ни-ког-да!

Артур, помещенный в больницу Идой и дружественным Муком, сбежал оттуда на третий день.

Ида успела навестить его: он лежал как в озеро опущенный, в середине второго от двери ряда, между дебильным юношей с лицом, затянутым в бинты так, что щеки подпирали нос, и пустой кроватью пожилого мужчины, играющего в дурака в первом ряду.

– Опухоль почти спала, я уже не ассиметричен, почти симметричный, а, Ида? Ни с кем не говорю. Ужасно тут одиноко. Как в аду. Я их не понимаю, они – меня. Это из-за различия в возрасте, наверное, да? Возрастные подвиды Homo sapiens. Или дело в другом, как думаешь? Пойдем покурим…

На лестничной площадке уже были курящие: бинтоголовая женщина, между бинтами кокетливо торчало оттопыренное ухо с красной пластмассовой серьгой, и мужчина – тоже в бинтах, опухший, с заплывшим глазом. Курящие вовсю флиртовали, на новоприбывших посмотрели неодобрительно и спустились площадкой ниже. Артур подмигнул Иде и ухмыльнулся: щербинка между зубами, прежняя уморительная улыбка, прежний Артур.

Ида бросила взгляд на свинцово-серые облупившиеся стены, на заплеванные ступени, на окошко выше человеческого роста. Они старательно курили, были заняты общим делом, и молчали. Обстановка сковывала.

– Ну, я пойду?

– Да.

Артур поднимался в концлагерски-полосатом больничном неглиже, чтоб занять свое место в ряду: между юношей и пожилым мужчиной.

Ида сидела на подоконнике, спиной прислонясь к раме, рядом стоял ее дополненный граненый стакан. За распахнутой створкой окна, внизу, в долине светозарного летнего двора, одинокий мальчик 90-го года играл в футбол: мяч летел в глухую стену каменного дома и, отскочив, точно пес, бросался к его ногам. За дорогой, в непосредственной близости и посредственной дали – тоже дома, верхушки домов, крыши, утыканные антеннами: расстояние, покрытое крышами, отсюда – и до западной окраины неба, а там, где город превращается в мираж, – готовое исчезнуть московское солнце.

По эту сторону окна, в ограниченном, очерченном, черновом пространстве – люди с закатными лицами: Палыч, Вайтер, Поручик – все свои. Лицо Иды темнеет, обращенное на восток. Марк Петропавлов подходит к ней, чтоб сказать несколько неразборчивых слов. Внимательные, внимающие глаза.

Мужчины говорят в три рта – Ида помалкивает у окна, справа – продувной воздух, слева – застоявшийся.

Открывается дверь – и вместе с ветром, надувающим цветастую штору, входит Артур, идет сквозь занавес, сквозь завесу слов, садится на краешек подвернувшегося – и, подождав, уходит; его пытаются разговорить – он односложен, глядит на Иду неустанными глазами, скрывая звательный глагол – и, не дозвавшись, уходит.

Иду на подоконнике удивил этот прилив ходячей ревности, ей казалось, он совсем не ревнив.

В дверь постучали, полог завернулся – появилась Аннабель, сосредоточенно прошла мимо Палыча, опустившего голову, не взглянув на него, – прямиком к Иде.

– Иди, он зовет тебя.

– Пусть зайдет. – Ида пожала плечами, уходить не хотелось и… не хотелось, чтобы видели ее совсем послушной, и… просто не хотелось двигаться, а хотелось в полудреме полу-остановленного мгновения сидеть и сидеть на подоконнике, в проеме окна, у провала в перспективу города, в перспективу ночи, в перспективу последних десяти лет перед новым тысячелетием.

– Зачем ты здесь? Иди туда. Он же там.

– Мои друзья. Хочу и дружу. Он ведь тоже иногда куда-то…

Потом, когда ночь наступила и окно закрылось, Ида стала искать его, но его уже не было. И не было нигде Белы.

Ида в постели, знает, что спит, и хочет проснуться, но никак не может: тяжесть на сердце, бочку вкатили на грудь, положили и держат. Бочка страха, и страховой агент слева, у кровати, в ногах спящего рядом с Идой Артура. Агент, низкорослый и мохнатый, ручки спрятал на груди, вроде бочка – не его работа. Он еще, кажется, и горбат. Агент зашевелился. Невозможно проснуться.

И вдруг луч прорезал стену, возле которой она спит, черный луч, черный коридор, параллельный дневному, от локтя Иды – в глубь стены, напрямик сквозь соседнюю комнату, будто комната только мерещится, и – свет в конце призрачного коридора, из света выходят трое, одетые в бело-золотые одежды. Стоят, освещенные, и непринужденно беседуют – о том, о сем. После кивают на нее, спящую, распластанную, недвижимую, сомкнуты вежды:

– Может быть, она? Может, ее, как думаешь?

Ида слышит и вцепляется в матрас, мысленно цепляется за все, что окажется под рукой.

– Или, может, его? – средний кивает на Артура, распластанного рядом. И все трое качают головами: – Покамест рано. Он еще и меч не достал в этот раз, бедолага.

Бело-золотые отворачиваются от Иды с Артуром, переводят взгляд, теперь они стоят спиной и, указывая куда-то в сторону, произносят в три рта:

– Поручик. Вот кто. Вот кому здесь не место. Хорош, навоевался. Его место не здесь.

Ида просыпается: и мохнатый страховой агент исчез вместе со своим бочонком страха, и коридор справа с троицей в конце пути пропал из Поля Зрения. Проснуться и застать себя на месте. Или проснуться – и себя не найти. Проснуться – и потерять страну.

12 июня 1990 года в ходе тяжелой политической борьбы первым съездом народных депутатов РСФСР была принята Декларация о государственном суверенитете Российской советской федеративной республики. Декларацию подписал Борис Николаевич Ельцин, избранный 29 мая 1990 г. председателем Верховного Совета РСФСР.

Все счеты с государством были сведены, им выдали свободные дипломы: хочешь – работай, хочешь – так живи, но каждый должен был убыть к месту прописки – прописная истина. Ида была прикреплена к берегу моря. Там было ее место.

Освобождение праздновали в двухэтажном увеселительном заведении, стоящем на вершине одного из семи московских холмов.

Растерянные Артур с Идой медленно передвигали себя в озвученном и уплотненном сумраке..

– Глупо, что я явился?..

– Ты что! Что ты… Рядом с ними танцевали в обнимку Палыч и прибалтийская красотка Магда. Поймав Идин отвлеченный взгляд, Артур спросил:

– А Магда – она что, решила Палыча…

– Мне-то что! – передернула Ида плечами и отвернулась.

И вдруг, когда она подняла глаза, то не увидела Артура. Ида попросила у Анники очки, протерла стекла – но его, правда, не было – бело-одетого худенького Артура с обреченными глазами.

Сидящие за столом сотрапезники засобирались домой, заведение готовилось к закрытию, Сасанид с Анникой уходили последними, оглядываясь, звали ее, но Ида во что бы то ни стало хотела найти Артура, он не мог уйти без нее, обежала места,