Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

В ночном холоде у закрытого заведения Иду в юбке путницы-путанки стали снимать, предлагая разные суммы. Ида хотела отойти в сторонку, тогда ее попытались схватить за золотой подол. Ида вырвалась, оставив кусок подола, и выбежала на пустую дорогу.

Какой-то человек лежал на обочине, закинув ногу на ногу, и пристально смотрел в далекое небо или же на близкий фонарь. Он, первогодка, отмечал отбытие старших (кажется, из него получился, в конце концов, хороший поэт, звали его День Новый). Ко Дню подошел молоденький милиционер со свежей резиновой дубинкой и поднял его на ноги. Вертикальный День Новый, прикрывая голову, побежал по дороге в сторону восхода.

Ида увидела огонек такси и подняла руку, ей повезло: рядом с домом, где она жила, был таксопарк. Правда, до сих пор она не ездила на такси 13-го парка, только покупала у таксистов водку в ночи.

Вернувшаяся Ида подбежала к белой двери с трехзначным числом, толкнула, но дверь оказалась заперта. «Артур», – позвала Ида и зачем-то постучала.

Внизу, у Марка Петропавлова, собрались все, покинувшие заведение раньше ее, только Артура и там не было.

– Я его на лестнице видела, – сказала Магда, обернувшись, отклонившись на мгновение от Палыча. – Что ты бегаешь? Что с ним случится? Сволочь он, Артур твой…

Палыч спьяну оставил сумку со свежевыданным дипломом на спинке стула в ресторане. Готовились не спать и с утра мчаться туда: авось, сумка еще будет висеть. А если нет, то Палыч готовился отдать все содержимое, за исключением диплома, тому, кто сумку найдет.

Ида поучаствовала в обсуждении и, занятая собой, ушла. Она сидела на ступеньках – Артур спускался сверху. – Где ты был?

– Спал, – отвечал он, садясь рядом. – Где т ы была?!

– Зачем ты ушел из ресторана?

Артур стоял спиной к ней, глядел в предрассветное окно ночными глазами и молчал. Потом пожал плечами.

И близился срок. С последней ночи июня и до утра июля, и потом до самых июльских ид, вопреки расстоянию, готовому пролечь между ними и разделить, – жили они, как обычно, как птицы в клетках государственного устройства.

Карельская девушка Анника спросила участливо:

– И как же вы будете?

Артур посмотрел на замершую Иду:

– Будем вместе, куда мы денемся. Нас им не разделить и не ограничить. Пускай отделяются, пускай проводят новые границы, нас это не касается, мы на них не посмотрим, мы будем смотреть друг на друга, да, Ида?

И они принялись, днюя и ночуя, ходить вдоль и поперек в оцеплении старых стен, натыкаясь то там, то здесь на зрелище прошлых себя и безболезненно проходя сквозь, утверждая себя и устанавливая в нынешнем дне, пока еще было можно. И много оказалось статистов вокруг них, тоже пытавшихся утвердиться: входивших в круг и вылетавших за пределы круга, в свою первостатейную жизнь.

И Артур с Идой вошли, ища себя прошлых, к Марку Петропавлову, а у него из сизого облака в углу – неотступный взгляд Аннабель. Бела осторожно проносит себя, запретную, располагается вблизи них и плавно протягивает вкрадчивую руку, берет руку Артура в свою, бережно берет, лаская разрешенным прикосновением, чтоб поднести к лицу, чтобы погадать, выгадать, угадать, ведь Аннабель – известная гадалка. «И что же там?» – спрашивает Артур, кивая на ладонь. – «Ничего. Очень гладкая рука. Беспочвенная жизнь. Любвеобилен…» И Бела сердится на резкое движение: он отнимает руку.

Палыч с Белкой нанесли им ответный визит в три часа ночи, разбудили их стуками и бряками, поставили на столик несколько четвертинок, добытых у таксистов: отмечали возвращение диплома, съездили в «Прагу»-то, отдали официанту, нашедшему сумку, все ее содержимое, а он вернул диплом.

Расположились по сторонам света и завели вечный спор о судьбах России, куда кривая вывезет, куда нам теперь, с кем по пути: на Запад или на Восток, а может, на Юг, а то и на Север? Но Марк с Идой быстро выдохлись, заговоренные, после того как одолели четвертинки, Артур же с Аннабель продолжали вдохновенно.

Однажды зашли к Маленькому Муку, который бросил сторожить, что любо и что не любо: клуб железнодорожников сгорел; у Мука встретили Бедивера с его новой пассией – кастеляншей, грузинского князька с невестой и каких-то авангардистов нового толка. Старомодный Артур принялся читать Пушкина: «И он мне грудь рассек мечом, /И сердце трепетное вынул, /И угль, пылающий огнем, /Во грудь отверстую водвинул», – и был дружно осужден и осмеян. «Артур, ты прелесть!» – сказала невеста и вне очереди прочла сложенные недавно стихи про девочку дебильную. Появился День Новый, прочел стихи о России, над ним тоже посмеялись и, погрозив пальцем, сказали, что хорошо, когда старик Державин заметит и, в гроб сходя, благословит, или старик Набоков, а то и старичок Бродский – тогда слава обеспечена на годы и годы вперед. Поэт пожал плечами, сказал, что в соседней комнате в гостях у одного старшекурсника как раз Саша Соколов, и он туда пошел, покедова!

Ида пила вино, прогуливаясь у незакрытого окна.

Артур сходил за стареньким магнитофоном, и была одна только запись про Алена Делона, который не пьет одеколон и говорит по-французски. И холод, совсем не летний, вплывал с грустной улицы в раскрытое окно. Артур, облачившись в телогрейку с подвернутыми рукавами (под телогрейкой – ничего, только крест волос на груди, волосы растут крестом), завершив себя набекрень надетым треухом (явление средне-русского мужичка), – пошел отбивать чечетку, пошел ходить то лебедем, то коршуном – пластичный, пластилиновый, с ленцой, с печалью в предельной величины глазах.

Бедивер, кивая на пляшущего, говорил оставленной Иде:

– Вспомнил, как познакомились с ним, в ЦДЛе – в аббревиатуре этой богемистой. Я подумал, что уголовник – бритый был, а оказалось – кандидат наук. Как начал читать «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…», впятером не могли удержать: вырывается и декламирует, жуть, пока до конца первой песни не дошел, не утихомирился – даже связать хотели. Такси ловил – сюда ехать, машина приостановилась, шофер его бритость увидел – и поддал газу, а Артур-то уж за ручку схватился, машина едет – он висит и колотит по дверце ногой. Отвалился, отдышался, подошел к нам и говорит: «Вот черт, 13-й парк был!». Да-а, в 23 года – кандидат, а в 33?.. Конечно, папа – академик.

– Так он же умер, – сказала Ида.

Артур все плясал – с апломбом: глаза боятся, губы смеются, ноги куражатся. И каждый может смотреть.