Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

День вывернули наизнанку, изнанкой дня была ночь, ночью пропал Поручик. Гера, Марк Петропавлов и Вайтер заперли его в одном из номеров, потому что по коридорам ходила комиссия, прибывшая для наведения порядка, непорядок тут же искоренялся, а носители непорядка выносились за скобки (за стены общежития). Комиссия прошла и удалилась, и оказалось, что Поручика в запомненном месте не было, а дверь была открыта. Они пожали плечами и разбрелись по своим углам, а когда наутро собрались, его опять не было – он не пришел, и дверь в его комнату по-прежнему была нараспашку. Тогда они поднялись к Артуру с Идой – вдруг Поручик зашел к ним в гости. Ида и Артур покачали головами – они не видели его с позавчерашнего вечера, а позавчера он был на месте, за это они могли поручиться. В тревоге впятером прошли по семи коридорам (Артур с Идой присоединились), пытаясь попасть туда, где открыто, и даже туда, где заперто. Стучали и взывали. Пришли даже к девушке с кошками – авось, но все напрасно: Поручика не было нигде. Тогда они сели, где стояли, и стали думать: вдруг перепутали двери, изначально заперли его не в той комнате. И потом, он мог отправиться к сторонним друзьям-москвичам или подругам и застрял где-то в переулках, в гостях. Но все же, произведя расчеты, решили зайти еще в одну комнату, крайнюю, на седьмом этаже. Правда, туда с незапамятных времен никто не заглядывал, но кто его знает…

– Смотрите, – воскликнула Ида, – обувь Поручика на пороге!

– Поручик, отзовись! Ты здесь, Поручик?

– Свинство с его стороны, мы тут с ума сходим, а он…

Афганец Вайтер разбежался и ударил в дверь ногой. Дверь не поддавалась. Вытащили из карманов ключи и стали подбирать подходящие. Ни один ключ не подошел. Прибежавшая в последнюю минуту Аннабель принялась чертить на двери какие-то тайные отверзающие знаки. Вайтер бил и бил ногой. Ида позвала на помощь живущую по соседству свердловчанку Сашу Романову, та пришла с младенцем, отдала ребенка Гере и надавила на дверь плечом. Все впустую. Дверь не открывалась. Резвый ребенок не хотел сидеть у Геры на руках, капризничал и извивался. Гера поставил его на ножки. Ребенок подбежал к двери и сказал слово – дверь распахнулась, точно от порыва ветра. Афганец занес ногу… Бывшая Женщина Дейнеки подхватила младенца на самом краю. Ахнув, они отшатнулись. Дверь открывалась – в бездну, в никуда. Комнаты за дверью не имелось. Связь – дверь, комната, окно – распалась, среднее звено выпало, остались крайности: дверь – окно. Дверь стала окном, а окно – дверью, дверь и окно в одном лице. Дверь открывалась на ту сторону, в окно видна была та сторона. Отсюда можно было и глядеть, и выйти. Поглядеть, поглядеть – и выйти.

Они поглядели с высоты последнего этажа и увидели: на серой, застиранной, выгоревшей простыне московского асфальта, свернувшись калачиком, поджав босые ноги, лежит Поручик в буденовке, с тайной улыбкой на лице.

Поручик, обведя всех вокруг пальца, вышел из окна.

И наступил тревожный день, когда Ида не могла прожить без Аси больше трех предлежащих суток, пошла по Москве куда глаза глядят и пришла на Курский вокзал, увидела слово «касса» и купила окончательный билет.

– Еще? Рыбу буду ловить. А ты что будешь делать?

– Не знаю. Рыбу… Хотел бы я рыбу ловить, да негде, и не получается у меня.

Они сидели на садовой скамейке, через дорогу от дома, среди тополей (их макушки доросли до третьего этажа), поглядывая на окна седьмого и четвертого этажей, из которых выглядывали иногда наружу; гуляя, они обошли дом кругом несколько раз, отлучившись лишь до булочной, чтоб купить каравай хлеба. Дом – вот такой вышины, вот такой ширины, вмещавший целую страну. Каравай, каравай, кого хочешь выбирай – только не нас, только уже не нас, нам-то по краям света.

– Я приеду, – сказал Артур.

Ида посмотрела на него и сказала своим коленкам:

– Только… только знаешь что, меня там никто не любит – ни дома, и нигде. Я в том краю – маленькая юродивая, меня там зовут словами, которые заканчиваются на «ра»: дома – выдра и лахудра, на улице – кадра. Я в том краю – брехунья с завиральным прошлым. Ты меня не разлюбишь – от того, что другие меня не будут любить?

Они поднимались в лифте, где клавиши с цифрами, и на клавиши «8» и «9» – никто не нажимал, цифры призрачных этажей, невидимая надстройка над зримым сегодня.

И они отправились в отделение связи, в посылочный отдел, чтобы послать собранную в казенные наволочки собственность, которой обросла Ида за пять лет. И поверх наволочек шариковой ручкой отчетливо был написан ее приморский адрес.

Ида пошла за газировкой, а когда вернулась, все было готово: рассыпчатая картошка в одном кулечке, яйца – в другом, соль – в спичечном коробке. Артур хотел, чтоб она ела путем-дорогой и его вспоминала.

Среди последних вынужденных движений – закрыть крышку раздутого чемодана, покурить, расчесаться – он привлекал ее к себе, пряча лицо от ее взгляда; Ида смотрела пытливо – в пустую стену, укрытая им, пока приближенным. Она никогда еще не видела, чтоб ее т а к любили, и… не увидит?..

И приехали на вокзал имени Венички Ерофеева – пре– людный, прелюдия дороги, – торопились к последнему вагону, обходя и натыкаясь, рассыпав по платформе хрустящие хлебные палочки, выпавшие из разорвавшегося пакета, услышав громко-говорение: «Поезд Москва-Сухуми следует до станции Адлер», – а нам дальше и не надо, – поднялись по трем ступеням в убогий зло-зеленый вагон с непроглядными дорожными окошками, добрались до бокового Идиного места у двери, за ней – туалет и тамбур, – «Небушко мое, как же ты поедешь?!.» – и вернулись к началу пути: он – вышедший, она – вошедшая, они остановились, затаив дыхание.

Из-за синего бока, плеча, головы толстой проводницы – частичный, отсеченный уже Артур, переполнившие лицо глаза, движение его, относимого назад, к ней, взмах руки в коротком рукаве – и все: только проводница, и город за ней. Над семафорами – серафимы, машущие крыльями, летят рядом со скорым поездом, ноздря в ноздрю, поезд разгоняется, набирает ход, город уходит назад, поезд мчится лесом – и серафимы, прянув в сторону, загнанно дыша, отстают, зависают над рельсовой пустотой и, тяжело вздохнув, поворачивают обратно. Это городские серафимы, московские. Им дальше лететь не с руки и не с крыла. «Серафима, белье выдавать», – зовут проводницу. Проводница, проводница – провидица, вот видишь, оторвалась