Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

еще едешь – все дальше и дальше от меня. Это было вчера, но кажется, что давным– давно: может быть, в сентябре, может быть, в ноябре, или совсем – летом. Этот приезд и другие твои приезды скоро – потом – после – смешаются, сплюсуются, сплюснутся – и получится один большой приезд, и отъезд тоже. Может быть, вчера кажется таким далеким от того, что происходило все ночью, в обрамлении темноты: оранжевый ночной автобус-дежурка, в котором все почему-то друг друга знали; пустынный город, освещенный фонарями, и над дорогой, в деревьях – февральские, поющие по-весеннему птицы; вокзал с редкими отъезжающими, которые ходили вдоль – мимо нас сомнамбулами, – все было несколько ирреально. Хотя это, конечно, не объяснение: если бы ты уезжал днем, может, было бы то же самое. Просто это было завершение. Кавычки после очередной точки. Ведь вся моя жизнь, получается, разделена на отрезки, периоды – помимо тех, которые общие для всех людей. Твои приезды набраны в моей жизни другим шрифтом, цветным, наверное, или сплошь заглавными буквами. И это каждый раз завершенная какая-то история: с началом (твой приезд, ты входишь, это ты) и концом (поезд отходит). И начинается другое. Или, вернее, продолжается то, что было до твоего приезда, наступает некая пауза – ожидание следующей истории. Каждая отдельная история имеет завершение, иногда даже закольцовку (как в этот раз, с зубной болью: в первый день болел зуб у Аси, в последний – у тебя), но ведь все время ждешь продолжения. И эти паузы как бы вовсе и не жизнь, а значение имеет только то, избранное время, когда есть ты. Может быть, это самое лучшее – то, как мы живем: сопряжение, рифмовка с природными явлениями (прилив-отлив, например), со всей сущностью жизни. Не знаю. Но в эти паузы у меня одно желание: чтобы ты был. Когда ты здесь – вроде бы ничего не меняется, все вокруг такое же, и все так же. Но, видимо, просто все принимает нормальный – свой – вид. И значит то, что значит. А без тебя дыра в пространстве. Зияет. Но я говорю (и ты подтверждаешь): может быть, эти перепады все и спасают. Может быть, благодаря им мы переместились во времени сюда – так далеко оттуда, откуда все началось.

Ты, наверное, все еще едешь, под твоей полкой – пальма– младенец, которая замерла в росте, она тоже в состоянии паузы – перед тем как продолжить расти. Я не знаю, когда для тебя оканчивается история: в тот момент, когда поезд отходит, или когда ты возвращаешься к себе – когда поезд прибывает.

Артур, письмо придет дней через 20, напиши, как ты будешь жить. Наверное, это будет уже начало марта.

Первый день самый тяжелый – сегодня первый день.

Ида, Небушко, привет!

Вот ты и позвонила, когда я уже и не надеялся. В самом деле, что я должен был подумать, если от тебя ни звонка, ни письма. Что ты вышла замуж, уехала в Москву, что перечеркнула нашу связь, как малоперспективную, что, наконец, твой город смыло волной. Но я пристально следил за метеосводками: ничего такого не предвещалось. Так что то, первое письмо я отправлял, в сущности, в полную неизвестность. И тут я получаю твое письмо. Вроде бы все должно проясниться, но как раз наоборот, тумана еще больше. Ни слова о том, почему ты не звонишь, но зато много слов о прощаниях под железнодорожными фонарями, об отъезжающих и прибывающих поездах и прочей метафизике. Когда навещают смертельно больного, носят ему апельсины, как бы откупаются, я так и воспринял твое письмо, как прощальную весточку, этакий эпистолярный апельсин. А теперь самое смешное. Как раз в это время я решил написать рассказ (sic!). Рассказ, в сущности, о нас с тобой. О том, что вот живет себе человек (то есть я) и не замечает, что в какой-то момент его жизненная дорога раздвоилась. И теперь существуют две дороги, по которой он (то есть я) идет. Одна с тобой, другая без тебя. И они все больше и больше отдаляются друг от друга. Какие-то события происходят в этой жизни, какие-то – в той, но они ничем не связаны, и даже, в какой-то мере, взаимоисключающи. Время от времени он возвращается в исходную точку и идет другой из дорог, но возвращение все утомительней, происходит смещение времени. Например, он пишет ей письмо, но сам появляется раньше письма, сам получает свое же письмо и, выходит, что письмо читает как будто уже другой человек, как будто уже и не он. Или же оттуда он посылает себе чай и, как будто уже другой человек, – он уже успел возвратиться – получает его. Так реальность раздваивается, и в какой-то момент в рассказе появляется этот Другой – отражение Первого. В ее письмах начинают появляться какие-то туманные намеки на этого Другого, а она в письме вдруг переходит на официальный тон, как будто пишет чужому человеку, или вдруг предается воспоминаниям о какой-то совместной прогулке, которой в реальности не было. И т. д. и т. п. все в таком же духе. Конец я еще не придумал. А тут еще от тебя ни звонка, ни письма. Так что мне вдруг приходит в голову совершенно дикая мысль, что моя нелепая фантазия реализовалась, и ты у себя дома, как гомункула в колбочке, выращиваешь некое Существо, подобное мне. Помнишь, в последний приезд я нашел у тебя мой ремень, а может, это был Его ремень. Может, пока я пишу тебе, это Чудовище разгуливает у вас во дворе во всем моем, в моем милом свитере с дырочкой (недаром же с прошлого лета я не видел этот свитер), отпускает дурацкие шуточки, а может, уже и… Так ты гони его, э т о фальшивка. А может, фальшивка – я, а он настоящий. В любом случае, отныне мы смертельные враги, и или он уничтожит меня, или я сотру его в порошок.

В сущности, это всего лишь жалобы души на отсутствие единства, которого я, так несправедливо, лишен.

Здравствуй, Артур!

Недавно звонила тебе – в воскресенье, а сегодня уже среда. Мы разминулись в письмах, и сейчас, наверное, выйдет то же.

У нас стало тепло, цветет мать-и-мачеха по склону горы – и пахнет. Дома сумрачно, когда вокруг такое солнце. Ну, и вот: запахло весной – и появились сорняковые мысли – о юбках, туфлях и прочем,