Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

именам. Гамлетов тоже достаточно, сам знавал четверых. Впрочем, у тебя имечко тоже претенциозное. Зачем они так с нами? Надо ведь соответствовать, – он помолчал. – А, впрочем, есть теория – ты слышала? – что король Артур был из нашей страны. – Ида вздернула брови. – Да, да, с нашей земли, из наших степей, сарматом он был, ну, или осетином… Ален Делон говорит по-французски! Король Артур говорит по-алански! Так что, может, это наше исконное имя, и никаких бритишей! Да! Ида, я не вижу выхода, иногда мне кажется, что его нет, что я слишком глубокий вдох делал, слишком много вбирал в себя – и все мое время вышло. Агрегат вот-вот остановят. – Он усмехнулся криво: – «Я Гамлет, холодеет кровь…». Правда, что-то холодно стало, где мой свитер? Опять дырка опять под левым рукавом, твоя работа? Вначале рукав оторвешь, после руку… Признавайся, признавайся!

Ида сидела, подтянув колени к подбородку и о колени расплющив подбородок, и вдруг спросила слету:

– Ты мне не писал?

Артур покачал собой, и остался качающимся.

Утром он долго спал, как всегда. Ида позвала его есть, он спустился по лестнице, на ходу спрашивая: «Картошка?» – и поглядел на нее. Дом был окружен водой – шел предначертанный дождь, исчертил воздух, дополняя море, небо силилось стать морем – шло размывание бытия. Они включили телевизор: очередной «Спрут». Смотрели, калили фундук – наполняли время дня простыми действиями для глаз, рук и ушей, ходили по расхожим делам мимо друг друга, по касательной. Артур поскользнулся на скорлупе – Ида сказала, тая в голосе отрицательное знание: «ОЙ!»

Дождь, божественными нитями соединявший небо и землю, небо и морские воды, прекратился. Ида в подзорной юбке вышла на крыльцо и задохнулась от встречного ветра: море черной тучей надвигалось на берег. Сбоку пришла мама:

– Отпросилась пораньше. Вы можете куда-нибудь сходить, без Аси.

Ехали в оранжевом ПАЗике в горы, в горах – сельский магазинчик, где хлеб, книги, сапоги – все вместе, просто на разных уровнях, полкой выше, полкой ниже, полка слева, полка справа. Это – у окна, под пинетками, Зигмунд Фрейд, совсем дешево.

«Фобия пятилетнего мальчика», – читала Ида. Сидели в пивнушке, за стеклом, на месте девочки с синим бантом. Ида смотрела в книгу, Артур – сквозь плохо протертое стекло в смутный день. Встретились глазами:

– Еще пива? А может, чего-нибудь покрепче?

– «Не давай пальцев белой лошади, а то она тебя укусит».

– У него всё – wiwimacher. Это же смешно.

А утром Артур сказал: «А давай сходим за грибами». Автобус, увозя пассажиров в лес, проехал мимо Идиной школы: решетки на окнах полуподвального этажа, Ида подумала, что там, в заточении, Идка-малолетка. А за бетонным забором носилась посткрасногалстучная детвора, играя пока что в прежние игры.

Дорога еще не просохла после ночного ливня. Увидев бескрайнюю лужу, Артур стал обходить ее слева и прошел, не замочив ног. Ида не пошла следом, а пошла справа. Он ждал на той стороне, легкое движение в его лице: близорукая Ида шагнула в грязь и вышла на сушу с запачканной туфлей и штаниной.

– Всегда ты!.. – воскликнул Артур, и ей невмочь стало идти.

Свернув с тракта, они спускались под гору. Здесь, в лесу, от солнца осталось одно воспоминание. Они долго спускались – Ида надела очки, чтоб видеть, куда ступать, – перешли по камням быстрину горной речушки и стали подниматься в гору, но грибов и тут не было.

Молчаливые, разделенные лужей, они выходили уже на дорогу, когда вдруг посреди голой полянки она увидела… и не веря своим глазам, сказала:

– Артур! И он тоже увидел. Порфироносная шляпка, округлая, блестящая, гриб, вылупившийся из яйца. Гриб Цезаря! Вот это удача! Она отрезала его от земли и тут же увидела другой – постарше, уже без белой младенческой пленки у основания. И еще… еще, еще: вся поляна в царских отметинах. Артур с Идой резали грибы, радостно переглядываясь.

– Это же я первый увидел – Небушко, я! Ида взглянула на него удивленно и подумала, что это смешно и… и глупо. Как маленький – фобия пятилетнего мальчика. Но вдруг не захотела согласиться.

– Небушко, я, я. Я нашел, – говорил он просительно.

И она снисходительно уступила. Недобрая усмешка – знак осуждения. Что-то случилось, резьба сорвалась. Он был уже не свой – прежде она бы никогда… Ася и он, он и Ася – их она никогда ни за что бы не осудила. Вот – это «бы». Было. Теперь же… Второй день она глядела на Артура с пристальным, каким-то научным вниманием. Недоверчиво и изучающе. Когда-то она думала, что ее нельзя полюбить, теперь – что разлюбить нельзя. Он отторгал себя от нее, и она, в ответ, пыталась оттолкнуть, оттолкнуться.

Отчуждение – антоним освоения.

Артур нес на спине рюкзак, в котором – корзина с грибами, и, чтоб не было тяжело, смешно выворачивал повисшие руки вперед. Сквозь сырые папоротники, заросли ожины, мимо каштанов, дубов и чинар проходили они, идущие по поверхности. Но и заросли тоже шли – неуклонно ввысь, вертикаль была их надежда, линия, соединяющая землю и небо.

Они проехали мимо дома, чтоб купить водки у продавцов в бакалее, и вернулись домой совсем под вечер.

– Мы уж с Асей сколько раз на остановку ходили встречать вас, – говорила обеспокоенная мама.

Ида тайком от нее пронесла наверх рюмки.

– Ида, тебя пугают цифры? Меня – да. А это глупо, глупо. Не нужно придавать им значение. 1059-й – ты думаешь, это очень давно было, да? А вот и нет – это то же самое, что 1959-й. Подумаешь, вместо 0 подставили 9. Мы одновременны с этим, Пендрагоном-то, с Пендраконом – ровня, ровесники – в выровненном времени. Разве что поговорить нельзя… Или можно: 09 – алле-о, телефонистка, соедините-ка с Камелотом… Не хочет. Ну, а с тобой мы еще можем поговорить. Пока еще можем. Ида, ты не думай – кроме тебя и моей сестрички, у меня нет никого. Ты знаешь. Знаешь, знаешь… А почему ты не пьешь? Какие грибы мы сегодня собрали! Гриб Цезаря, никогда не слышал. А похож на мухомор, потому я и не заметил, думал – поганый. Ты устала – ляг, ляг…

Утром было солнце, и Артур отправился на соседний, санаторный пляж. Ида в октябре уже не купалась – и не пошла.

Беготня Аси внизу, слабый отзвук маминых рассудительных речей, стук чего-то о дерево – отчим на заднем дворе. Воскресенье.

Ида вполоборота у раскрытого окна, за окном – прошлогодний сентябрь: Артур приехал, как обещал,