Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

одна нога скрещена перед другой. Артур выигрывал – Ида ждала под навесом, где продавали кофе и мороженое, а в углу играли в нарды. Села так, чтобы в солнечный проем видеть его, теперь он был лицом к ней: ход черного короля – и завершающая точка тонкогорлой пешки.

Ида, окрыленная ветром, сидела на камнях, у вечно шумящих вод. Артур, погруженный в воды, исторг себя и шагнул к ней – ливневый, моросящий, море с него капнуло ей на руку – Ида, наклонясь, слизнула и, слизывая, посмотрела на него.

В кинотеатре с космической мозаикой не было билетов. В окошке румяная кассирша в кокошнике – обольстительный Артур – смущенье кассирши – и решительная рука, протянувшая два билета. Но два билета в разных рядах.

– О, как я хотел посмотреть этот фильм! «Однажды в Америке» – это ж мечта!

Перед началом они покупают лишние билеты, где места – рядом. Из-за угла выходит Идин учитель истории, тоже безбилетный, тоже мечтающий посмотреть это кино. Ида дарит ему кассиршин билет: ряд, место, начало. Старый учитель переписанной заново истории беззубо улыбается.

«О, как жаль – всех убили!» – восклицает Артур в темноте, но Ида шепотом ему возражает: «Не может такого быть. Если бы я была сценаристом, непременно кого-то из них оставила бы в живых». – «Ты не понимаешь, – сердится Артур. – Это же трагедия». – «Да замолчите вы!», – шикают на них.

И вдруг выходит, что Ида права: Артур отодвигается от нее, убирает свой локоть. В сердце улицы, когда ждут автобус, Артур хмыкает:

– Ты заранее знала содержание… Вот и…

Честная Ида считает ниже своего достоинства отвечать, оправдываться. И… и оказывается, что он не так уж умен, если уж она догадалась, а он, мужчина, не… И ее неприятно поразило, что Артур так похож на Лапшу – на актера Де Ниро – вплоть до родинки на щеке: может, поэтому он так мечтал посмотреть этот фильм?!

И ночной пир в трехмерном пространстве. Изо дня в день – попытка нагрузить дни событиями, сценография, движения себя и собой, ни слова – не о том (о т о м), все о другом – сегодняшнем, и все сегодняшнее: поступки, речи, укоры, ошибки, поступь, земля под ногами, небо над головой. И тайно воздетые руки.

– Хочешь я тебе песню спою?.. Хотя у меня, конечно, ни слуха, ни голоса, но все равно… Это нужно петь – к морю лицом, – он открыл окно и встал, распределив себя так: частью к Иде, частью к воде. – Это не по-вашему. Но ты поймешь: она такая – с ямщицкой тоской, – он опустил руки и спел, и попытался перевести слова, с того языкового берега – на этот. Языческий Харон.

Я ль не достоин громкой славы, и песен, и хвалы,

Чтоб пели их в Каэр Перидван, на Острове Дверей,

Там, где рассвет и тьма ночная встречаются всегда,

Там, где хозяин дорогим вином поит гостей?!

Нас вышло в море втрое больше тех, что вместит Придвен,

Но только семеро вернулось домой из Каэр Ригор!

– Да, с ямщицкой, – прошептала Ида, тычась, как слепой кутенок, куда-то между шеей его и плечом.

– А море все то же. Воды ведь не сменились. Вода – ведь она не меняет состава? Или меняет? Оно от начала такое – и до конца. И мало ли что по берегам его. И кто.

После молчания:

– Бедная твоя мама, всякий раз – столько шума, из ничего. После молчания:

– Если мадам не против, пойду сделаю wiwi.

– Рыб распугаешь, – смеется Ида.

Чтоб не свалиться с крутой и плохо огражденной лестницы, он делает wiwi сверху, через перила.

Звук wiwi.

И – страсть, срывающая все покровы. Неограниченная. Ида отвернулась к стене, испугавшись: никогда ей не было так хорошо с ним; и так плохо…

И, открытая ему повсеместно (вобрать его всего – в себя, повторить в себе, собой, из себя), Ида решилась открыться:

– А если, а вдруг (пытаясь удержать его каким-нибудь отчаянным словом)… я забеременею?

– Ну… Это вряд ли. Ведь не случилось этого до сих пор.

– А если, если…

– Что ж – тогда, что и все… Но с чего бы сейчас?.. Два года прошло и… Просто ты не… Зачем об этом.

И утром его левосторонний профиль с двумя родинками: на щеке и подбородке. Ида видит упавшую на щеку ресницу и говорит:

– С какой стороны рес… – и приподнимается, чтоб увидеть его целостного – анфас: – С какой стороны ресница, угадай?

Артур смеется в подушку:

– Пред-усмотрительное Небушко, ужас. Конечно, с твоей!

Сидели внизу, за столом, обедали, кот, ласковый не в меру, ластился к его ногам. Артур уже устал, он отодвигал его, отстранялся, наконец, произнес: «Тц, Ва-ася!» – голосом укоризненного волхва.

И все меньше будущего оставалось у них, оно иссякало, иссякало – и всё. Его совсем не осталось. Его осталось: день, ночь, день…

Кофейня в сквере, на перекрестке дорог, здесь он должен был ждать ее. Неподалеку – фонтан, посреди которого взмахнувший хвостом окаменевший дельфинчик. В сумерках – черные свечи кипарисов. Столы запряжены восьмериками людей. Ида прошла к стойке бара, стояла в очереди – оглядываясь и не видя. Взяла чашку кофе и остановилась – сесть было некуда. Внезапно появился Артур: «Я давно тут, Небушко, накупил газет и прозевал, прости…» – и усадил Иду подле узкого красного столба – опоры для крыши. Ида прислонилась к железному столбу щекой. Вокруг столба – мужские глаза и уши. Артур собрал газеты.

– Небушко, водки не было.

– В бакалее?

– Не было. Говорят, кончилась. Что будем делать?

– Здесь людей много. Давай уйдем. Шли в праздничной толпе курортников, точно в витрине.

– Ида, Ида, почему на тебя все смотрят? Ида шла, неся заготовленное лицо веселой шлюшки, а в лице глаза – которым закрыться. Городок С. Мама, а Дельфы – это где живут дельфины? Утробный голос глубинного существа – слушай.

– А? Что ты сказала? Ты что-нибудь сказала?

– Я? Ничего. Послышалось. И поднялись по лестнице на галерею, где в закутке – вино в запотевших стеклянных кувшинах, полусырые шашлыки и голос мертвого Цоя. И, сидя друг против друга (еще ночь и день), поддерживали внешнюю жизнь тел – едой и питьем.

Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна,

И не вижу ни одной знакомой звезды.

Я ходил по всем дорогам и туда и сюда,

Обернулся и не смог разглядеть следы.