Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

– Там был брат, и это было чудесно. Как в Москве, помнишь? Многогранность отношений – не две грани, а хотя бы три, увеличение точек пересечения, точек соприкосновения с кем-то и с действительностью. И большая вероятность события, удлиняющийся событийный ряд. Ведь, кроме любви, хочется братства, дружества, войны, может быть.

– И?

– Оскудение дней. Все то же. Идина опущенная голова: значит, я не за ту себя принимала…

Пиньпиньпиньпиньпинь.

Мир стал дурно пахнуть. Что-то в нем непоправимо портилось. Гнилью несло от моря, камни у вод, покрытые скользким мхом, источали запах плесени, ежедневная пища окутывалась облаком не пара, но резкого запаха. Все воняло: ржавый гвоздь в мокрой штакетине почернелого забора и тот извещал о себе. Ида по запаху могла отыскать всякую пропавшую вещь: нюх гончей, бегущей по собственному следу. Нагони себя, Ида, ату! Арктур – гончий пес, а ты – гончая сука.

Пиньпиньпиньпиньпинь.

Ида попросила бланк. В сыром помещении пахло сургучом, клеем, цветочными духами, прокладками. Телеграфистка скучала: сюр-античный санаторий, каменевший неподалеку, пустовал зимой. «1 декабря» – висел заголовок дня, напоминание – для забывших о времени.

Телеграфистка знала Иду в лицо, Ида, измазав средний палец вверху, у ногтя, в чернилах, написала не то, что хотела, не теми словами. Он поймет?

И увидела мелькнувшую Нину, которая училась когда-то на три класса старше, и была Вожатой. Позапрошлым летом, когда Ида вернулась из Москвы, Вожатая неожиданно пришла и повела ее к своим и Идиным, школьным и внешкольным товарищам. Один из друзей Нины был связист – Иде стоило бы попросить его наладить прямую связь с Артуром: провести кабель и поставить домашний телефон – но Ида, весь вечер готовясь, так и не решилась. Если бы у нее был телефон… он бы не удержался, позвонил – и…

Вожатая, выслушав Идину тривиальную историю, сказала, что на ее месте она бы заказала переговоры вот какие: сегодня – на завтра, чтоб пришел на переговорный пункт своей местности. Ида сказала: «Да, да…». Она умолчала о давно отправленном письме и недавней иносказательной телеграмме, и о том еще, что ведь они расстались… И если он до сих пор… значит…

Пиньпиньпиньпиньпинь.

Старый фарцовщик-шестидесятник, живущий выше по склону, продал Иде одежду для будущего: фиолетовую змеиную кожу. Наваждение одежды: Ида, затянутая в новую кожу по самое горло, шагает коридорами Москвы – и сталкивается с Артуром. Очарованный Артур. Обольстительная, озмеительная, уплощенная Ида. Упрощенная.

Неразборчивый почерк будущего. Слова Вайтера: «А я, ребята, на курсы режиссеров вздумал поступать, приехал, скрестили взгляды – и я ушел». Тайное Идино желание – туда, где все другое. Безысходность, неисхоженность, непроходимость вод перед лицом. И непроясненный облик кого-то… там, далеко, посредине страны. Вайтер сказал, что набор в этом году. Ида бы тоже могла… Она станет знаменитой киношницей – и тогда…

Подлое будущее. И ради этого подлого будущего она…

Ида ждала от мамы какой-нибудь фразы: Ида, а может… Но мама молчала – хватит рожденной Аси. Отчим на заднем дворе что есть силы стучал железом о железо.

Пиньпиньпиньпиньпиньпинь.

Ида на освещенном постаменте. Ночь за далеким окном, две белоодетые женщины болтают у ее согнутых в коленках ног о чем-то своем и вчерашнем, но Ида, истерзанная криком и одиночеством, рада, что теперь есть до нее дело. Иногда они поругивают ее: «Долго она будет… Ты будешь тужиться или нет? Разлеглась тут, как на пляже. Ну, да, она же с курорта приехала…» Иногда прибегает врач, черный сверху, зеленый от плеч, и они втроем, у предгорья распластанной Иды, шутят.

Смертельная тоска. Надругательство. Где мой ребенок?..

Женщины в белом стоят, по-свойски облокотившись с двух сторон об Иду. «Хороший день сегодня: даунов не было». – «Ага. А третьего-то дня прямо нашествие!» – «И не говори». – «Где же наш Боря опять?» – «Вон он бежит. Борис Соломонович, вот тут опять никак…» – «Что значит никак? Сейчас резать будем».

Он режет Иду и галопом убегает. Вновь появляется, чтобы приложить трубку, слушает в Идином громоздком теле не Идино сердце – кивает и опять убегает. Акушерки зевают и ворчат, наконец, одна из них – балаганно раскрашенная, хотя кругом глухая ночь и смотреть на нее некому (кроме Бориса Соломоновича) – говорит: «Придется Раису будить… Ты как хочешь, а я разбужу…» Новоявленная толстая Раиса прикладывает трубку к Иде-горе, вскидывает руки и кричит: «Не бьется! Опять не бьется у вас! Вор-роны! Где Боря?!» – «Был, был, только что тут был». Прибегает мальчик-врач Борис Соломонович и тоже кричит: «Билось, только что билось! Богом клянусь, билось!» – «Сажать за это надо! Диссерта-ацию ему…»

Раиса ложится поперек Иды, давит собой на огромный, молчаливый теперь Идин живот – и из Иды достают ребенка.

– Девочка, смотри же!

– Да ладно тебе, не до этого… Бежим!

Чтобы кто-нибудь был, кто договорится с н и м и, чтобы смотрели на нее, как на одушевленное существо.

Пиньпиньпиньпиньпиньпиньпиньпинь.

Ида вспомнила о бесплодной сестре. Наверное, она мечтает… А если родить и отдать ей? Только чтобы он был!

Нет, невозможно.

Пиньпиньпиньпиньпиньпиньпиньпинь.

Кто же она теперь – удвоенная? Она уже не она – они. Не единственное число – множественное. Не я – но мы. Ида и не Ида. Попытка расширить себя. Она, родившая ее, – была все же незавершенной. Полумера. Целостной она бы почувствовала себя, если бы родила – другого. Другой – это он. Всегда хотела другого. Она, в которой содержится он, – что это? Кто это? Онаон. Полна им до краев. Полнокровное бытие. Полновесное. Полноценное. Носительница свитка. Свивательница грядущих дней. Сивилла. Дароносица. Ида.

Пиньпиньпиньпиньпиньпньпиньпиньпинь.

Ида не могла пробиться и краем уха услышала:

– Все какая-то неустроенность – везде: сестра вот тоже. То у нее были нищие веселые поэты. Теперь – стоматолог в Америке.

– Стоматолог – это смешно.

– Смешно, да. Вот приеду, а она, может, уже уехала…

А, может, они все – уехали, и Артур… а телефон отключили.

Пиньпинь.

– Итак, дорогая, выписываю тебе направление. На завтра.

– Нет.

– Как это «нет»? Куда тянуть: уже девять недель.

– А если… знаете, я, наверное, не буду…

– Что значит «не буду», это что – «не буду»?! Совсем уже…

– Я же говорила, я говори-ила, – подкинулась медсестра. – Вот так они и делают… Вначале – так, а после иначе. Ходят тут, ходят!

– Ты что, с ума сошла?! Урода хочешь? В следующий раз родишь, поняла?

Антибиотик… У Иды отлегло от сердца: она не сама, это не она, ей приказали. Так-то вот! (Но ведь она почти и не пила его… И,