Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

А когда время зимы миновало, Иду собрали, наконец, в Москву. За домом, на пригорке, среди сонной сорной травы, выросли всех оттенков солнечного света мальчики-нарциссы, их срезали у самой земли, из стеблей по срезу закапало молочко, а потом уложили рядами в обнесенную лживой кожей чемоданную темноту.

Ася, разбившая нос и губу о прибрежные камни, помахала Иде, крикнула беззвучно: «Купи говорящего попугая!» – и деловито взяла бабушку за руку.

Был март, когда Ида прилетела в Москву. Перекошенная чемоданом, шла она запредельными коридорами, вглядываясь в отчужденные лица встречных, в группки людей, объединенных общим течением жизни, распахнула последнюю дверь, которая у окна, и увидела Аннабель, сидящую на полу, на байковом одеяле с полосками по краям, и вдумчиво грызущую карандаш.

После восклицаний, после восклицательных знаков – Ида смогла сказать, что хотела.

– Что ты наделала! – Бела поставила последний восклицательный знак, перевернув карандаш заточенным концом к лицу, – он…

– … здесь? – поняла вдруг Ида. («Я не знаю, дома ты или в Москве…».)

– Он был здесь.

Ида легла на пол у другой стены, под фотографии умерших поэтов. На обоях, среди обдуманного рисунка цветов из точек и черточек, вдруг забрезжило чье-то лицо – потом пропало. Белка говорила о девушке, живущей за стеной, об одолженной у нее куртке:

– Висела на стуле – и пропала, украли, а куртка кожаная, денег стоит, а она – представляешь? – что это я украла, а на кого-то сваливаю. Она всех собрала, до утра тут выясняли, говорит, что я ей подушку когда-то не отдала. Раз подушку не отдала, значит, и куртку украла – вот логика! Артур тоже был… Вначале защищал – мол, не может она… А к утру – надоело ему, что ли, молвил: – А может, и она… – Представляешь? И он тоже… Отец денег послал, чтоб отдать, полторы тысячи, пианино мое продал, а она, гадина, не берет: куртку, говорит, давай. А где я возьму? И денег теперь не хватает: все же знают, что есть у меня, ходят занимают, пропойцы. И Артур тоже: 200 рублей взял, говорит, как приеду – сразу вышлю, две недели прошло – ни слуху, ни духу! Ну, что это такое, а, Ида?

Аннабель бросила карандаш, Ида повернулась к ней: на лице Белы нарисовались от волнения усы. Ида сказала:

– Я отдам. У меня будут.

– Я с ним не очень, – говорила Бела. – У него тут новые друзья появились… Ну, ты же его знаешь… Кто? Некто Бобков, например. Очень уж был люб Артуру.

Среди чужих неуследимых лиц Ида увидела вдруг давно забытое лицо Геры. Сказав «ого!», он взял ее под руку и по внутренней лестнице свел вниз. Ида оглянулась: какие-то двое шествовали за ними, переглядываясь.

И пришли к двери в комнату Маленького Мука, и, когда дверь распахнулась, Ида увидела Мука, взглянувшего на нее из-за плеча (брал с полки какую-то книгу), и возле окна неизбывные лица литмутантов. Ида растерялась, втянутая назад, в почву прошедшего.

Ида села лицом двери, между литмутантом с неуловимо изменившимся лицом и Герой. Напротив сидели вошедшие следом – чужелицые.

– Это Бобков и Регина.

– Это Ида.

Ида посмотрела на Бобкова: округлый, с лукавым, очень белым лицом. Регину, чьи широкие бедра обвязаны были кашемировой шалью, держал на коленях.

Литмутант склонился над пищей, Ида спрашивала у откинувшегося Мука:

– А когда он приехал?

– Сейчас скажу… числа… 25 ноября, да. Сказал, что на неделю. У него и билет был. На 2 декабря.

– На 2-е?!

– Да, но не уехал.

Бобков передвинул Регину, мешавшую ему смотреть:

– Вы про Артура говорите?

– Да-а. Гера, давай наливай. Или все кончилось?

Все сидели и чего-то ждали. Иде неловко было одной иметь деньги, и она сходила за деньгами. Гонцы отправились к вьетнамцам, преемникам таксистов из 13 парка: теперь вьетнамцы торговали водкой, причем собственного розлива.

В комнате остались Бобков с Региной и Ида. Бобков рассказывал анекдоты – Ида очень старалась вникнуть, смеялась раньше времени, глядела на Бобкова признательными глазами (он почему-то нравился Артуру) и спрашивала:

– Вы были дружны?

Бобков пожал плечами:

– Однажды он меня из милиции выручил, заплатил за меня, сколько потребовали. У Артура есть одно хорошее качество: он не жадный. – Бобков закурил и продолжил:

– Знаете, что я вам скажу, Ида: я думаю, что человеку мало одной женщины…

– Да, жена, любовница, – соглашалась Ида, поддерживая готовый разразиться анекдот.

– Нет, не то, ты меня не поняла… – Бобков прошелся по комнате и поглядел на Регину, на Иду: – Знаете, что я вам предложу…

Регина развязала узел, набросила шаль на плечи и усмехнулась:

– Знаем мы, что ты нам предложишь… Ида поглядела в темное окно, увидела на подоконнике неизвестно как здесь оказавшийся потрепанный учебник физики и сказала:

– Пожалуй, я возьму почитать… Обрадовалась вернувшимся с бухлом литмутантам и осторожно прикрыла Мукову дверь.

Ты ничего не поняла. Ты не так поняла. Конечно, не так поняла. Стыдно, стыдно тебе, Ида…

Мук встретил ее на полпути:

– Ты куда?! За какой-то дверью надсадно плакал ребенок. Ида сказала:

– Звонить. (Навсегда запрещенный номер телефона).

Пойдем со мной?

У Иды было к нему дело, она могла говорить с ним о долге, Аннабель как-то обмолвилась: «Ты позвони ему, скажи, чтоб вернул – 200 рублей-то, тебе же проще…». Долг, да, она по долгу, а не просто так… Это ее долг.

Маленький Мук, встав на цыпочки, набирал номер, успевал поздороваться – и все срывалось.

– Телефон сломался, Ида…

– А он там?

– Там.

«А-а, Аннабель, – сказал Мук попавшейся навстречу Белке. – Почему же ты не сообщила ей, что он здесь, подруга?» – «Что я им… проводница между мирами?».

Цветочница Ида в белом материнском плаще продавала нарциссы у метро. Мартовские цветы, зажатые в кулаках, уплывали во все стороны города, исчезали под землей, вместе с рукой, их несущей. Смутно белеющая Ида ела в сумерках пирожок с капустой, чемодан подле нее опустел, она освободилась от нарциссов, выросших на пригорке за домом и насильно отрезанных от родной почвы. – Просил, чтоб отправили его в С., к тебе… когда сильно напивался. Открытку утащил новогоднюю – ты меня поздравила, помнишь?..

– А у него… кто-нибудь был?

– Однажды мелькнула, да… Такая – совсем девочка, по– моему, даже в прыщах, нет, я утрирую.

Ида спустилась к Маленькому Муку – его не было, был Бобков и один из литмутантов. Бобков, пристально глядя на Иду, говорил соседу по столу:

– Я вот ее в упор не вижу, гляжу – ничегошеньки, пустое место.

– Я тебя тоже не совсем