Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

внизу, под мансардой, но стены раздвинулись – и стало просторно, посреди комнаты сидят Артур с Идой, сбоку на диване – мать Иды, все вроде бы смотрят телевизор, который стоит в углу. Но Ида с Артуром глядят не в угол, а прямо, на окно с задернутыми шторами, словно за окном – главное, и они ждут, боясь упустить появление этого главного.

Ида сбоку смотрит на него и замечает несвойственную ему округлость щек, пухлое под подбородком. Но не успевает вглядеться как следует – оба вдруг срываются с места и выходят через это окно, превратившееся в дверь, – на привокзальную площадь города. Уже в двери Ида, вспомнив свою дневную отчаянную мысль, начинает говорить: «Только ты не пугайся, я хочу тебе что-то сказать…». И еще говорит: «Я уже не верила, что ты приедешь». И спрашивает: «А какое сегодня число?». Артур отвечает: «22-е, – и пугается: – А что? Что такое? Что ты мне хочешь сказать?..». Ида говорит: «Еще неделя», – и вдруг понимает, что не имеет права; да и что это даст – всего неделя – что он успеет?.. Будет пить все время – и все. Ида замолкает. А он спрашивает: «Что неделя? Когда я еду, да? За билетом пора?». И теперь Ида пугается другого: он подумает, что она его выпроваживает. А про себя Ида думает: все равно 29-го он будет там… Ах, если бы он не был там, если бы он был здесь! Задержать его…

Они идут, торопясь, вдоль ряда пустых автобусов, у Иды мелькает мысль, что неплохо бы заскочить в универмаг, купить вина, но она не решается ее высказать – он сам знает. Они огибают крайний автобус с номером «9» на ветровом стекле, он говорит: «Девятка, куда она? Доедем?» – Ида кивает: «Он в ту сторону». Они собираются войти в первую дверь, но дверь перед носом захлопывается. Тогда они идут мимо, и Ида вдруг осознает, что это он, это же о н, он – живой… И начинает говорить: «Артур, любимый, это ты, ты приехал…» – и гладит его рукав, сжимает его руку у локтя, он в куртке – время года внезапно поменялось (вместо летнего солнцестояния – зимнее), эту черную куртку она никогда не видела, под рукой шелковистый материал. И вдруг рукав становится мохнатым, он вырывает руку и уходит, идет стороной, и Ида видит, что пропорции его тела нарушены: они не поддаются никакой человеческой логике, и о н уходит, уходит…

Ида открывает глаза и застает себя лежащей на спине, руки скрещены на груди.

«Как будто он собирается жить долго, этот Артур».

Ида вздрогнула от прикатившейся о т т у д а фразы, и, вздрагивая раз за разом, стала, как фокусник, вытаскивать смертельные слова: из шляпы, из рукава, из кармана – слово за словом.

«Я думаю, это простительное чувство, и нам за него многое простится».

Простится ли…

Ида упала на колени и, не умея молиться, страшась, что кто-нибудь войдет, молилась, втянув голову в плечи, с плачем – к северо-востоку.

Ида купила молитвенник и, разлепив судорогой сведенные уста, прочла:

«Душе моя, душе моя, восстани, что спиши…»

Гроб – двоякий, как игральная карта, гроб – перевертыш. Он – в гробу, поднимаются руки, от локтя, как в школе: он просится отвечать… Вокруг зависшая тьма, и в гробу, с другой стороны, валетом – еще кто-то. Не смотреть…

Отчетливый голос: ВОЗЬМИ МОЛИТВЕННИК!

Ида понимает, что должна читать молитву по нему, днем она читала. В голосе – просьба, приказ, такая сила в голосе, что, не проснувшись, Ида в смятении поднимается, чтобы взять и читать. Но, проснувшись, опускается на место. Понимает, что это только сон, и сон кончился. Лень вставать, и глупо – вскочив среди ночи – читать молитвы. Ида закрывает глаза.

Но откуда же? Откуда исходил голос? Где помещался? Внутренний голос в н у т р и него? Внутри нее? Снаружи?

«Ты в этом платке, как вдова».

Фразы, всплывшие и всё всплывавшие, пугали. Невзначай сказанные. С далеким значением. Воздух, которым мы дышим, – кладбище слов. Но есть иные слова. Причиняющие смерть. Слово сказано в прошлом – а в настоящем рушится стена, рушится мир мой. Нематериальное – творит материю и разрушает. Не потому ли – человек Слова? Прирученное по-слушное будущее, имеющее слух. И у стен есть уши. Паутина возможных путей, тьма и беззвучие каждого пути, нужна подсказка, шепот – и вот он, т в о й путь.

Или… и без слов было бы то же? Без лишних слов?

И, складывая минувшие дни, подсчитывая недели, Ида вдруг вышла к ЧИСЛУ. И остановилась. Оказалось, она бы еще носила е г о в себе. Его ребенка. Дней 9 спустя после его смерти наступал срок. Артур приготовил себе новое тело для перехода, а она… Ида думала, что освободилась от него (от н и х), но не успела. Он опередил ее, он умер раньше.

Гонимая собой Ида приехала в его Город. Его – воображаемый Город, восставший из его слов молчаливыми строениями. Широкий проспект, редкие маленькие балкончики, пустые в этот час. Завернуть за угол и… Его воображаемый Дом. Ступеньки вверх – и сразу дверь, направо. Ида нажала кнопку звонка – старшая сестра, которую Ида знала по Голосу, стояла в дверях, на близком лице – его глаза, улыбка – его улыбка, щербинка между зубами… она красавица, твоя сестра.

Но все заземлилось: его город, его дом. Ида спала на его смешной лежанке, листала его книги, нашла пугающего «Макбета» (однажды она позвонила ему: – Что ты делаешь? – Стираю пыль с книг). Над шкафом – его портрет в черной рамке, на котором он не был собой; она спала – а он смотрел на нее чужими бумажными глазами – и подсмеивался; она ела за его столом, из его тарелки: – Кто ел из моей маленькой тарелки? Кто заблудился в моем лесу? Она разговаривала с его сестрой – о нем, о нем и о нем, она м о г л а теперь, когда все заземлилось, электричество ушло в землю.

– Зачем он уехал туда… не знаю. Не собирался, вдруг пришел человек, никогда не приходивший – ни до, ни после, и увез его. Я даже не знаю его имени. Человек этот, сказали мне, через несколько дней вернулся, Артур же остался в этой Москве.

Когда он уходил, – внизу там у нас ящики для почты, – не заглянул, прошел мимо, а… ваше письмо о т о м уже