Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

билет – и она вдруг узнавала интонации его голоса, подъем словесного окончания на высоту; она смотрела телевизор – и среди говоривших о политике, о текущем моменте (все разваливалось, валилось из рук – и уплывало… расшатанный берег… стрельба) на третьем плане ловила его лицо: уголки губ приподняты, уголки глаз опущены, лицо, стремившееся к кругу, к завершению – вершащее себя.

И если тебе вдруг наскучит твой ласковый свет,

Тебе найдется место у нас, дождя хватит на всех.

Посмотри на часы, посмотри на портрет на стене,

Прислушайся – там, за окном, ты услышишь наш смех.

Закрой за мной дверь. Я ухожу.

Закрой за мной дверь. Я ухожу…

Ида получила извещение с Вайтеровских режиссерских курсов: в ближайшие три года приема не будет.

Ида жила на показ: некоторые ее видели.

Обрушилась прогнившая от морской и небесной сырости утлая деревянная лестница, ведущая на мансарду, и верхнее, добавочное жилье забросили.

Шли беспрерывные зимние дожди – наступил очередной декабрь. Мелькнуло: Асин отец Виктор Скокин, сидящий на пороге какого-то огромного барского дома, за его спиной – анфилада комнат с распахнутыми вовне золотыми дверями, и уже далеко – уходящий стремительно Артур. «Что это? – подумала Ида, очнувшись. – Живой выживает мертвого?».

Он лежал успокоенным в темноте. Какие-то существа – с той стороны, лицом к Иде, но лиц не различить – горельефные горе-существа погружены в стену тьмы. Но вот на руки существ падает свет, руки оживают, руки с растопыренными пальцами вздымаются над ним и опускаются – извлекая мелодию? Она, спящая, мгновенно соотносит его положение со своим: он в воздухе – поперек нее, или она, отягченная собой, – поперек него. Образующие крест: живой с мертвым.

Глухонемые горельефы требуют чего-то, говоря руками. «Я не слышу», – говорит она голосом. Он вдруг становится непомерно тяжел для нее: она живая – он нет (он живой, она – нет).

Я не слышу.

Крест завертелся винтом.

Прямохождение по земле – когда его нет. Продолжается прямохождение – под солнцем и луной. Длится бессмысленное туда и сюда снование, и во сне тоже – снование.

Упорядоченное, закрепленное навеки прошлое, запечатанное, запечатленное. Нарушить порядок, сорвать печать. Выкроить время – откуда-нибудь, и вставить туда. Войти туда с другой стороны. Подбежать к телефону, дозвониться до Маленького Мука – звонок в Москву, узнать, что Артур там, – подождать и дождаться – и услышать его декабрьское «Да-а?». И с к а з а т ь ему. И тогда о н и будут. Говоря «да», он скажет «да» – ему, и себе. Они будут – да, они будут. Ты не юродивая Ида, рациональная эмансипэ – вот ты кто. Дурочке – готовили подарок. Тебе же…

Было холодно, но Ида шла без верхней одежды – одетая в его клетчатую, цвета темной хвои, байковую рубашку, она шла кромкой моря (море – поди обойди его), перепрыгивала подножные камни и ступала по ним, на камнях, близких к воде, покрытых водовоздушным мхом, скользила, перебиралась через бетонные преграды, дождя не было – и это было хорошо. Ида ушла уже далеко от дома, он пропал из вида, вместо него – склон горы, покрытый прозрачным зимним закатным лесом. Ида шла теперь по песчаному берегу и даже разулась, сняла тяжелые кроссовки, и сняла носки – оставляла за собой босой след живого человека. Вдруг Ида увидела лестницу, широкую каменную лестницу, уводившую от вод – кверху.

Ида поднимается по ступенькам, обвалившиеся стертые ступени, сквозь них прорастают кустики зимней травы. На площадках по краям каменной балюстрады – крылатые львы и бескрылые агнцы, друг против друга, разлеглись и разговаривают – параллельные, которые когда-нибудь сойдутся.

Ида идет выше, наконец, она пришла: в стороне стоит санаторий имени военачальника с почти римской фамилией, на пути Иды – переговорный пункт, она не хочет, но ноги сами ведут туда, сколько раз она проходила мимо, зная, что нельзя… Ида поднимается еще по трем ступеням, завершающим путь, толкает тяжелую, на толстой пружине, дверь – и входит.

Ее кабинка свободна, очередь стоит к другой кабине.

«Девушка, вы можете звонить…». Толстое черное стекло перед глазами, позолота слов с изнанки. Железные башмаки, оставленные у порога. Ида вынимает пригоршню монет собственного достоинства (15-го – мартовские, майские, июльские, октябрьские иды), и кладет на приступочек под телефоном. Снимает трубку… Указанный пальцем номер: 92-59-29.

Пинь. Пинь. Пинь.

И вдруг ответ:

– Жзийк. Мнопр. Стуф. Цчшыэя.

Но Ида молчит, не в силах говорить: это его голос! Вибрации его голоса. Но… она не понимает. И вдруг он переходит на разговорный живой язык:

– Да, я… слушаю. Говорите. Алле? Почему вы молчите? Кто это? – и кому-то там, у с е б я: – Не знаю. Молчат. Хотят чего? Откуда мне знать. Алле? Молчите? Ну, хорошо, хорошо. Давайте будем играть в молчанку. Вы молчите, и я молчу. Вы со своей стороны, я со своей. Я в свою очередь, вы в свою.

Звуки его голоса – небно-язычные.

Ида молчала. Заплакала в трубку, искала носовой платок в кармане его рубашки… Никогда у него (у нее) нет носового платка, когда надо. Испугалась звукового сигнала – и бросила в щель телефона 15 Идиных копеек.

– Арктур… это ты?! – выдохнула после глубокого погребального молчания.

– Стуф. Цчшыэя. Да, я, а ты думала – Кто? От я до я. Во имя… От имени. Моя очередь не молчать – не прерывай теперь.

Ида, да, Ида. Иуда сына своего моего. Иуда. Иди, Ида, иди. Не звони больше. «В страну, где название месяца – Ай». Где – там? Где-то. Тогда – нигде, тогда – никто, кто – вам, кто – нам, кто вы, кто мы, что – Ай? Иди, Ида, иди туда, иди сюда, пойди Туда, не знаю, Куда, принеси То, не знаю Что. Зачем? За Тем. Божья коровка, полети, Небушко, на небо, т а м твои детки кушают конфетки. Каков вопрос – таков ответ. Совет – на просьбу. Приди – изыди. Из Иды.

Он – я.

Сын Иды.

Сны Иды.

1992, 2020

Примечание: в «Любовь и смерть» включены песни начала 90-х: Виктора Цоя, группы «Наутилус Помпилиус», Бориса Гребенщикова.

Рули, Ева, рули!

Она решила выйти. Внезапное скопление куривших, сквозь которое пришлось прошмыгнуть, удивило ее: наверное, случилось что-то непредвиденное. На нее посмотрели, но и только, она могла отправляться на все четыре стороны, ко всем чертям, это