Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

вижу, он ближе – его получше. У меня со зрением нелады, – пыталась улыбаться Ида.

– Со зрением плохо? Бэдный дэвушка. Бэдный-прибэдный, скажи, Мук? Совсем бэдный.

– О чем это вы? – Маленкий Мук принес сковороду с рыжими макаронами и пошел за желтым чайником. Ида, выйдя следом, спрашивала:

– У Артура здесь кто-то был, да?

Мук пожал плечами:

– На пару дней. С кем не случается… С любым может, да хоть бы со мной, и с пятым, и с десятым. Тебе Аннабель наплела?

– Кто она?

– Нездешняя. Появилась и…

– Ида, ты меня испугала. У тебя шаги Артура… Шаркаешь, как он.

– Почему ты не ела колбасу?

– Да… как-то постеснялась.

– Почему ты стесняешься колбасы? Бела воссмеялась:

– Ах, ты, Идка! Вот – опять Артурово. Шуточки дурацкие. Иной раз жест его проскользнет, не говорю уж о словах… – Видимо, мне не хватает его снаружи, поэтому… он теперь внутри. Я АртруИда, альтруистка. Я ношу его с собой, он – все мое.

– Ах, Ида, Ида – как же тебя излечить?..

Просил, чтоб отправили его в С… Ида решилась звонить. Взамен цветов появились деньги, и она отдала его долг, но он ведь об этом не знает. Она может начать с долга, с того, что Аннабель просила и…

Пинь. Пинь. Пинь.

Трубку взяли… Сестра? Ида спросила: «А… Артура можно?» – «Кто, кто это?» – Ида повесила трубку (кто?), подумав, попробовала еще раз. Он!..

– Да-а. Я слушаю.

– Это я. Ида.

– Да. Где ты?

– Здесь… в Москве. Я пьяна, поэтому звоню, а так бы… ты же знаешь…

– Ты получила мое письмо?

– Ка-кое письмо?!

– Меня не было три месяца, я тоже в Москве был.

– Я знаю.

– Приехал недавно: твое письмо. Я… я ничего не знал.

– Да.

– Написал тебе…

– Про что?

– Ну… так, оно как телеграмма, небольшое. Что я, в общем, в Москве был…

– И все?

– Ну, да. А-а…

– Нет.

– Что?

– Ничего.

– Ты?..

– Да. Да. Да.

– Понимаю… Потому что я… от меня – ничего и…

– Я звонила-звонила, а…

– Да, у нас телефон не работал… Почему ты в Москву не…

– Откуда мне знать! В Москву… Ты говорил: работа, будут ругать… Мне и в голову не могло… А они – антибиотик… Сказали, что нельзя. Вот я и…

– Не плачь, перестань, ну что…

– А… как ты живешь?

– Ну…так. А когда… какого это было числа?

– 15-го декабря.

– Декабря 15-го…

– Расскажи мне, как ты живешь?

– Что рассказывать. А ты как?

– Так.

– Ты у Аннабельки?

– Да.

– Как там Мук, что поделывает?

– Пьет опять.

– Разболтался, совсем разболтался. С кем?

– С Бобковыми всякими…

– С к-кем?!

– С Бобковым.

– А.

– Артур, ты Беле тут деньги какие-то… она говорила…

– Да, да.

– Ты пришлешь? Лучше на мое имя – она домой потому что собралась…

– На твое?

– Скажи же мне, как ты живешь?

– Ну, как… А ты надолго в Москву?

– Не знаю, как получится, наверное, скоро уеду.

– Я обязательно пришлю.

– Ладно. Ты… молчишь?

– …Ты… пиши мне.

– Зачем?

– Ну… не знаю.

– Артур, это все: пятнашки кончаются, последняя осталась, одна… Артур!

– Ну, ты звони.

– Зачем?

– Ну, не знаю.

– Артур, это все: конец. Артур.

…………………………………………………………

– Так. Завтра Пасха, а у нас нет яиц.

– Что же делать.

– Ида, перестань сидеть букой, вторая неделя пошла. Впереди у нас такой день…

– Больше всего меня поразило, что он никак меня не назвал. Пусть не Небушко, ладно. Но как будто я потеряла имя. Как будто на имени запрет.

– Смотри, Ида: сколько времени прошло, а он до сих пор не прислал деньги. Как он может, а? Обещал… Ладно – мне. А тебе…

– Просто… наверное, ему уже все равно, что я о нем подумаю.

– Вот-вот.

– Давай же поговорим… о нем.

– Только то и делаем.

– Тебе он тоже нравился?

– …Хм.

– Я же помню, как ты брала его руку…

– Вот, господи… Ида. Руку.

– Да, и однажды… был такой момент там, у меня дома: ему непременно надо было… оправдаться – разбитое стекло, пьяная учительница… Он, чтобы увести меня из сегодня во вчера, чтоб отвлечь, сказал, что в одном лишь виноват, что лишь однажды изменил мне… И это было в Москве.

– В Москве-е…

– И… это была… ты.

– Ха, Ида!

– Ида, да.

– Ну. Я… Да, я. Что же мне было делать?.. Это все ты виновата: целыми днями сидела с Палычем.

– И что же?

– …У вас был общий язык. Это хуже измены – такая близость. Изо дня в день. Мы же… Помнишь, ты сидела на окне: Палыч был, Вайтер, Поручик еще… Я звала тебя, звала… Мы с Артуром оказались изгоями, мы – двое…

– Вот как!

– А! Ты не знала, как он ревнив?.. Он чуть не плакал, просил, чтобы я вызвала тебя. А ты? Тебе с ними было лучше, чем с ним, да?

– Мы говорили…

– Значит, тебе не о чем было с ним говорить?!

– Отчего же…

– Но ты не шла. Он приходил, приходил, а ты не шла: демонстрировала всем, как тебя любят…

– Значит, это – тогда…

– Нет, не тогда. Потом. Когда дипломы вам дали, вы уехали пить, мы остались.

– Он приехал потом.

– Без приглашенья.

– Уехал раньше.

– Вот. Потом все вернулись…

– Кроме меня.

– Мы с Палычем сидим в коридоре, у батареи, и вот я вижу: я для него – ничто. Он не говорит со мной, не смотрит на меня… И идет эта прибалтийка длинноногая. – Лучшие ноги в общежитии, особенно левая, – говорил Артур.

– Да, да. Поднимается по лестнице – и Палыч т а к на нее смотрит… Это было последней каплей. И я пошла к Артуру. Мне все равно было к кому… С кем. Это был акт мести.

– Кому же?

– Тебе, Палычу…

– А при чем здесь я?

– Ты здесь – во-первых. Я тебе уже говорила. Духовная близость – это все, чего я хотела. Он же… Лишь физическая. Когда ему надо…

– Кто? Кому?

– Да Палычу, кому еще!

– А… Артур?

– Что Артур? Вот, все. Это было ужасно. Он был совершенно пьян. Ты постучала, позвала его. Что тут со мной было…

– Что ж… Выходит, это мы с Палычем виноваты…

– Конечно, вы.

– А ты не виновата?

– Нет.

– Совсем-совсем?

– Я не владела собой, мне нужно было доказать – себе, ему, что я чего-то стою. Артур подвернулся. Мог быть любой другой.

– Но ты уже после брала его руку.

– Ну, и что?

– Ничего.

– Ты думаешь, я хотела отнять его у тебя? Так это неправда! Я Палыча любила.

– Значит, вот как это было… Артур говорил, что он даже с точностью не