Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

– На тебе направление, и иди! Хватит привередничать. Ида понюхала бумажку, свежую печать на бумажке – положила в сумку и пошла.

Она заблудилась: непроницаемая тьма китова чрева, и вдруг – огонек вдали. Ида подходит ближе: это среди поля одинокий дощатый дом со множеством горящих окон. Внутри же – тесно и отчего-то совсем не светло, в углу, за столом – мужские люди, они играют в карты, поворачивают головы в сторону вошедшей Иды и ухмыляются. Это вертеп, понимает Ида, и хочет бежать, но вдруг видит свою умершую бабушку, она сидит в стороне и чего-то ждет. Ида останавливается. Лохматый потрепанный мужик, сидящий во главе стола, поднимается – и на цыпочках (боясь кого-то разбудить?) подходит к Иде. Она пятится, но спрашивает: «Почему вы на цыпочках идете?», – и глядит на его босые балеринствующие ноги. «А это, – говорит мужик и садится на подвернувшийся стул, – а это от того, что у нас на пятках – волосы», – и протягивает ногу с двухмесячной щетиной на пятке навстречу обомлевшей Иде.

ПиньпиньпиньпиньпиньпиньпиньпиньпиньпиньпиньпиньпиньАртур.

Всех записали в журнал, похожий на школьный, куда ставят оценки по разным предметам, и велели надеть принесенные с собой ночные сорочки, у Иды была сине-полосатая рубаха, до самого пола. Она ходила по узкой колее, поддерживая подол, и запиналась, другие сидели вдоль всех стен. Дверь была одна, шли в очередь. Ида шла третьей. Выводили под руку, говоря: «В палату».

Ида остановилась посреди дороги, две женщины, готовые ко сну, подвинулись и пустили ее, чтоб села. Посреди молчания кто-то произнес:

– Говорят, сейчас знаете, что делают? Кому чего не хватает – почки там, печени, – берут у н и х.

– У кого «у них»?

– У наших… Доращивают органы до нужных размеров. Им выгодно кромсать нас…

Дверь отворилась: запах членораздельного ужаса – вышла женщина с помутневшим взглядом, задела поднявшуюся Иду плечом. «Уведите ее!» – крикнули вдогонку.

Ида разулась у порога и вошла, скользя по линолеуму. – К окну, быстро!

Звук льющейся воды.

Ида опустилась на указанное место: ламповый овал на потолке, за окном – солнце, погожий денек. Всемерное освещение. Высохшая смоковница, машущая за стеклом ветвями, изветвленное, иссеченное окно. Чайка заглянула в кабинет, постучала клювом по стеклу: крепкое ли. Металлический перебор инструментов сбоку. Что-то покатилось, таща за собой железистый звук и замерло. Пятипалые ноги спрятали в белые бахилы. «Как новокаин, переносишь?». Ида закрыла глаза утвердительно. Ну, Ида, отвечай теперь… Птица? Одуше-вленное существительное. Дерево? Неодушевленное. Человек? Одуше-вленное существительное. Рука – не-одушевленное. Некто? Одушевленное местоимение. Нечто – неодушевленное – что? Место-имение. Ида, Ида, что ты плачешь? – Мальчишки кошку повесили… – Подумаешь, кошка. Тварь бессловесная, не плачь, Ида. Вот и кунсткамера, все наденьте белые бахиллы, сюда, пожалуйста, вот наши экспонаты, прошу, прошу сюда, все сюда, только руками не трогать. Застекленные ряды. Застекленные ушибленные лица. Израненный, свернутый в клубок ребенок. Обезноженный, обезглавленный, обездоленный. Душа душу греет, о, Ида. Отдушина. Щипцы и крючья – оттуда. Ату его – неизбежного, неубегающего. Материнская охота. Свет-то – Великий Инквизитор. Подручные его – тянем-потянем, вытянуть не можем, тянем-потянем… Еще рывок: отрыв; обрыв… Бросай его. Сырой шлепок в металлическую урну – все кончено. Шевельнувшаяся в падении красная ручка.

– Давай вставай, девонька.

Необратимая Ида встала и, путаясь в длинном подоле, пошла. Оглянулась: санитарка срывала кровавую пеленку с кресла. Сколько пеленок требуется младенцу? 25–30 – не меньше, меньше не бери… Твердая рука Со-Вершителя взяла ее повыше локтя и повела.

Зацепленное крюком, из Иды вырывалось дыхание. Она подняла голову кверху: выпала надстройка земных этажей, пропали потолки и крыша, день сравнялся с ночью – и там, высоко над собой, в отдушине звездной вышины, она увидела летящее лицо. Снедаемое. В лице ни кровинки. Вся кровь – на ней.

Группа крови на рукаве,

Мой порядковый номер на рукаве.

Пожелай мне удачи в бою,

Пожелай мне

Не остаться в этой траве,

Не остаться в этой траве,

Пожелай мне удачи,

Пожелай мне – удачи.

Артур,

я знаю, что не должна тебе писать. Но это будет уже совсем последнее письмо. Сегодня у меня день рождения. А вчера я звонила тебе. Не могла дозвониться, заказала даже переговоры – телефонистка сказала, что номер невозможно набрать. Поэтому я пишу. Хотя ведь звонить я тебе тоже не должна. Я и не хотела. Вернее, нет – хотела, конечно, но не позвонила бы. Не было повода. Вернее, мог быть только один повод – и вот повод появился. Хотя, конечно, это тоже не повод. Скорее всего.

Я беременна. Видишь, как – все это праздничное время ничего-ничего – и вдруг в эти 12 дней, когда конец…

Я все время, пока не появилась Ася, боялась, что я не совсем такая, как надо: не доросла, что ли, до женщины. Ну, и сейчас те же комплексы, того же примерно рода. Но я не об этом хотела. То есть, об этом, конечно.

Артур, какой-то я не такой тон взяла – не тот. Для тебя, конечно, известие это – не то, что для меня. То есть, это же не в тебе – а когда это в тебе… Понимаешь, я успела вообразить его. Это будет – убийство. Но что я буду делать…

И вообще это же смешно: полюбив, тут же родить – от уходящего. От каждого уходящего. Но я сейчас в таком состоянии, что мне хочется оставить кого-нибудь вместо тебя. Но еще одно «но» – это же было пьяное зачатие – а другого и быть не могло в этот раз, потому что…

И боль – боль, как при убийстве: когда тебя, и когда ты… одновременно.

Еще когда я только заподозрила – закрыла глаза, зажмурила и увидела крест на себе, лицо – как бы в оплавленном медальоне, и поверх лица – крест. Погибель. Может быть, душе.

Опять не то. Не то я хотела. Не выживу я просто – одна, с двумя, посреди рыночной экономики.

Сегодня – пять недель. Артур, лист закончился – писать нечего – может быть, я просто позвоню еще.

Видимо, это все, чтоб разделить ответственность.

Ида.

8 декабря 1991 года президент России Борис Ельцин, президент Украины Леонид Кравчук и председатель Верховного Совета Белоруссии Станислав Шушкевич объявили о прекращении существования СССР;