Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

Ида вспомнила, как бабушка советовала проявить нерожденную Асю, хоть и без отца – так же была рождена мать Иды. Бабушка сидела напротив и загибала белый бессловесный край газеты, взглядывая исподтишка. Ида стала выспрашивать про деда. И вот тогда бабушка заявила, что этот дед был сыном сосланного врага народа, а она-то ведь была секретной сотрудницей, и т а м ей сказали, что выходить замуж за такого человека не годится. Бабушка опять взглянула на Иду, подняв глаза от газеты, покраснев морщинистой восьмидесятилетней кожей, – и Иде вдруг показалось, что бабушка врет: приплела сотрудничество с НКВД, про которое никто никогда не слышал (фельдшер на лесоучастке – какая сотрудница?!), чтоб не сознаваться в обычном, бабьем: этот хмырь просто бросил ее, беременную, малорослую, с жестким характером, 28-летнюю. Потом уж ей удалось выйти замуж – и родить второго ребенка. А вдруг и впрямь – сотрудница?!

…Барак со светящимися окошками посреди мертвого поля. В лагерном бараке мужские люди, главный у них – балеринствующий мужик с волосами на пятках, они играют в карты и проигрывают заплутавших путников, играют на первого, кто постучит в дверь. А в углу, не за столом, за краем света от керосиновой лампы – не вхожая в мужской круг Идина бабушка. Эти играют на нее, когда никто не стучит в дверь?..

Ида, пропалывая клубнику, поймала что-то на щеке, оторвала руку от лица: божья коровка. «Божья коровка, полети на небо, там твои детки кушают конфетки». Среди ночи Ида проснулась: номер его телефона… кто-то нашептывал цифры все снова и снова.

Ида подошла к окну: воды – до самого конца, и до подножья – до ступеней, до ступней – воды помраченные; волны бились о камни и разбивались – волна за волной. Бушующий ветер клонил прибрежные деревья к земле, к воде, ветер – горностай, чертополох, водосбор, древоносец, птицелов, дельфиномор. Все летело, срываясь с настоянных мест: вода, воздух, лес, листья, птицы и насекомые, люди и звери; воды смешались – верхние и нижние, низ и верх поменялись местами; светящиеся указующие персты молний, вот молния блеснула у самого окна, осветив Иду, остекленевшую. Ида увидела, как море вспучилось, поднялось, выворачивая глубины, – развязался пупок – обнажилось заглазное запретное дно, и из середины собрания вод поднялся, крутясь, извиваясь, сверля громыхающее небо, вихрь смертоносного смерча, наклонился падающей башней и понес себя к расшатанному берегу.

Ида ушла вглубь комнаты, чтобы укрыть разметавшуюся Асю. Мощный удар в окно – и, разбив стеклянную преграду, в дом ввалилось захваченное краем смерча, обрушенное им, насквозь мокрое дерево. Ветви качались, устанавливая себя, и умолкли. Окропленная смерчем Ида дрожала, закрывая Асю. Дочка не проснулась.

Ветром надуло письмо:

Ида,

мне трудно было сесть и написать это, но нужно, знаешь, я где-то месяц назад такое нехорошее тебе написала – о том, как ты измучила меня – тогда, выясняя. Хорошо, что не послала. Прости меня.

А затем я послала еще более злое – Артуру. (Ч т о? Ч т о?) Так отчетливо зло я еще никогда не писала, но вот у него я уже не смогу просить прощения, он там уже не прочтет (у е х а л?), и все равно, оно лишь прибавляет, умножает тому, кто жил.

Ида, приготовь себя к самому страшному, что для тебя может быть. (Ж е н и л с я? – Ида усмехнулась. – Н у и ч т о?)

Знаешь, видимо, он уже пришел к тому, что должен был иметь, знать, чувствовать. Каждому свой срок на земле отмерян.

Ида, я просто не могу произнести.

Просто не думай больше об Артуре плохо.

Потому что он умер.

В это невозможно поверить, я знаю. Если бы ты видела, как он плакал однажды, говорил – какая он сволочь перед Идой, как виноват (еще ведь не зная про ребенка), если бы ты видела… Отчаяние и горе, когда пресекается дыхание.

Он умер 29 июня. От инфаркта.

Ида стояла, отвернувшись к какой-то колонне и слышала голоса, один голос – был голос его сестры. Другой голос спрашивал: «Что это с ней? Что это у ней? На кого она похожа?..». Сестра его что-то отвечала, но слов было не разобрать. Лиц их Ида тоже не видела, перед глазами – синий узор камня. И, отлетев, Ида увидела себя со стороны: поворот посторонней теперь головы – и ужасное кроваво– красное лицо. Но она ведь знает, что это маска, это – просто сок красных ягод.

Полуобернувшись, она видит в пространстве арки кладбище: желтая гора и по всей горе – серые надгробные камни, испещренные неизвестными письменами. Взгляд остановился на близком: это… Ида видит крышку кашмирской шкатулки в красных плывущих цветах, это… это крышка гроба. И падает лицом на нагретую внутренним солнцем поверхность.

Ида выглядывала из себя, с послушным вниманием смотрела вверх, вниз, в стороны: из воды, из облака над домом, из придорожного тутовника – смотрел на нее прозрачный или вызревающий – он. Отовсюду: из самоцель– ной общности листьев, с далекого холма, с изнанки поднебесья – его витающий взгляд, опережающий всякую вещественную суть. Глаза гонимой – и изгнанной – Ио.

Безлюдные до тех пор небеса наполнились смыслом – мыслью о нем, содержанием: они содержали, сдерживали, держали – его.

…Теперь его перестанут иметь в виду и забудут. Забудут, как он выглядел, что он говорил, что делал, все забудут, что он был здесь. Он не сможет принимать участия… ни в чем. Безучастный. Бессловесный – немее бесшумной ящерки на стене южного дома. Женщины не станут его любить – найдут других соучастников. Утешатся, утешатся – все утешатся. Утехами.

Оставьте меня в моем покое.

Созвездие Арктура…

С хриплым стоном, с тем уже не людским звуком, который она подслушала у умирающей бабушки, – звук пресечения, отрыва, обрыва, – вырывается из нее что-то круглое, темное, но с просветами, вихревое, – спутанная клубком проволока? шаровое растение пустыни? Это что-то отрывается – с этим отчетливым звуком конца – и летит. Ида ясно видит, что э т о – она сама, она катится по небу, углубляясь в него: семя, которое посажено здесь, но которое прорастет, поднимется – где-то там?

Ида открыла глаза и увидела, что не раздета, она прилегла, усыпляя Аську, и лишь на мгновение смежила веки.

Обеденная комната