Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

– Неправда, он все помнил.

– Как-то, еще прежде, до того, как он с к а з а л, я говорила ему, что скучаю по тебе, он посмотрел и говорит: «Ты слишком доверчива, тебе не стоит скучать по ней».

– Скотина. Что ж… А тебе не стоит любить его – нет, не стоит. Я тебе скажу сейчас – к а к это было… Отвратительно. Я же говорю: я ничего не хотела… вынужденно… акт мести. Он надавил – а у меня язык вывалился: вот так…

– Фу.

– Снизу надавил – вверху вывалился язык. Ага, отворачиваешься. Ты этого хотела. Сама завела разговор. Вот и получай!

– Замолчи.

– Хорошо, замолкаю, Ида. Перестань. Он не стоит… И… все же давно миновало. Зачем, зачем мы откапываем наших мертвецов?!

– Это, видимо… это я потому, видимо, – что вокруг пусто, ничего нет, все, что происходит – происходит т а м, хотя бы т а к поучаствовать в прошедшем. Там, в прошлом развивается действие, там сцена, а здесь всего лишь темный зрительный зал, неподвижная устремленность, две усталые зрительницы. Вот отчего, видимо. Мне хочется шума – вокруг него, раз его мне нельзя.

Ида ходила по его, еще теплым следам, слушала слова о нем, он – обусловленный, сотворенный из слов, условный. Косой взгляд на него, косые взгляды – из многих точек, образующих круг, он – в кругу. Стоит, закрыв лицо руками. Арктур.

Мелькнувшая фраза: «Я многое мог бы рассказать о нем…».

Маленький Мук был один, сидел, закинув ножка на ножку, в ботинках, подбитых железными набойками, внимательно смотрел на Иду.

Исхитряясь, Ида говорила о том, что лучше знать, чем не знать, что тяжело жить в бреду, не сознавая, что есть что и кто есть кто, – ясно, что пора освобождаться… и хорошо бы как-нибудь разом.

В дверь заглянуло вкрадчивое лицо Бобкова. Маленький Мук закрыл дверь на ключ.

– Если ты думаешь, что так будет лучше… Я, может быть, и…

Ида прикрыла глаза – тщетная комната Маленького Мука.

– Ну, хорошо! Эта девушка, про которую мы… Она приезжала к нему. По-моему, как раз тогда, когда мы звонили, помнишь? Бобков говорил…

– Бобков?!

– Она сестра Бобкова. Спортсменка-физкультурница. У них… с февраля. А сейчас они… кажется, хотят пожениться. Собирались сюда: может быть, на днях прибудут…

(«А ты надолго в Москве?»)

– Как ее зовут? – Ида поглядела в окно.

– Татьяна.

– Плохое имя, – сказала Ида. – Там тать.

– Вот. А 2-го декабря… почему он не улетел… засмотрелся на одну замужнюю (ты, наверное, видела ее, такая смирная), неделю встречались, потом она уехала в свой город. Забыл, на Че как-то… Черкассы? Нет, не Черкассы. Чебоксары? Нет, не Чебоксары. Челябинск – вот. И он полетел к ней в этот Челябинск. Прилетает, звонит из аэропорта, а она ему: зачем ты сюда приехал? Тут, Артур рассказывал, все у него сразу и прошло, вся так называемая любовь. – Когда?

– Что «когда»?

– Какого числа он полетел в этот… Нетлябинск?

– 13-го декабря. Точно помню, сам брал билет.

– Декабря 13-го. Нетлябинск. Декабрьские иды.

Не за ту, не за ту, Ида. Не за ту ты себя принимала…

– Куда же ты, Ида, постой!

– Время здесь течет по-другому, я понимаю. Полтора месяца – как полтора дня. Три месяца – как три дня. Все уже зеленеет. Купить зеленого попугая. Ни на что больше и не хватит. Может, позвонить еще раз? Да нет, ему денежки сейчас нужны: туфли невесте купит…

– Вот так, И-ида! Вот так так!

– Да, злая, злая. Я была такая, какую он хотел. Лучшее мое я из когда-либо бывших. Теперь все. Теперь уже все! – Тут одна вьетнамка есть – страшна-я-а, как смерть. А муж у нее белорус, и вот он за ней – сегодня поглядела – и так, и этак, ужин готовит, вкуснятину какую-то в постель подает… А мы с тобо-ой…

Ида не любила любого «мы», а тем более такого, и ушла к распахнутому окну. За окном: крыши города, расстояние, покрытое крышами, отсюда – до западной окраины неба, где город превращается в мираж мира.

Белла стала рядом:

– Знаешь… я всегда влюбляюсь в людей, мне безразличен их пол. Зачем о н и нам, а? Иногда я думаю, хорошо бы взять и отнять н а с у них. Отомстить им, объединившись. Обойдемся и без них, а… Ида? Ну, шучу, шучу – не смотри на меня так страшно. Это у тебя как защитная окраска у иных животных… беззащитных. Напугать взглядом… на действительность.

– Увидеть их здесь. Здесь… Он и она. Но это будет уже не он. Другой. Которого я не знаю. И боюсь. Бежать, пока не поздно… А когда он разочаруется – да, Белка, – его будет мучить мысль, что не та дорога. И он будет знать, где развилка с точностью до дня, до часа. 2 декабря – время вылета, билет домой. Вторая развилка: 13 декабря, самолет в Нетлябинск, вместо… Это будет мучить его всю жизнь, я знаю, знаю… Только что закончила школу. Выпускница прошлого года – у него племянница такая. Хотела, чтоб он женился на какой-нибудь ее подружке, и он сказал, что она права… Но это же смешно – т а к а я предусмотрительность, чтобы лет на десять моложе, как будто он собирается жить очень-очень долго, этот Артур-меченосец. Тогда как…

Ида не договорила концесветной фразы и вернулась домой.

Казанова, Казанова,

Зови меня так.

Мне нравится слово.

В этом городе женщин,

Ищущих старость,

Мне нужна его кровь,

Нужна его жалость.

Казанова, Казанова,

Зачем делать сложным,

То что проще простого?

Ты – моя женщина,

Я – твой мужчина.

Если надо причину,

То это причина.

Наступило время земных плодов: вначале поспела клубника, затем дикая черешня на дереве Идиного детства (Ида с Асей, забравшись на крышу сарая, тянулись к очерненным веткам и болтали о всяких дневных вещах), потом смородина – черная и красная.

И приехала летняя Идина сестра – кузина, которой Ида отдала, наконец, долг – за золотую колокольную юбку. «Галь, скажи, – приставала к ней Ася, – у гекатонхейра сколько рук?» – «Не Галь, а Галина Сергеевна, пора бы запомнить». – Сестра-учительница относилась к себе слишком серьезно и имени своего усеченным слышать не могла.

Сидели на дощатом крыльце веранды и смотрели на море, притворившееся озером.

– А ты знаешь, что наша бабушка была