Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

Значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день.

И билет на самолёт с серебристым крылом,

Что взлетая, оставляет земле лишь тень.

Ида, на исходе, едва видя лицо его, затянутое вечерней пеленой, набравшись духу, говорила – не для того, чтобы получить ответ, – для того, чтобы выговорить себя – выговорить себе – его. Выгородить.

– Я хотела сказать… не знаю, смогу ли, – отхлебнула побольше, – эти 12 дней, я хотела сказать, похожи на отсрочку. Первое ощущение, ощущение первых двух дней. Ожидание исполнения приговора. Камера смертников. Да. Не смейся. (Он и не думал.) Палыч сказал… сказал тебе, что я одним тобой теперь живу. Свет в окошке. То есть, это вот как: дом, находишься внутри дома, в темноте, очень долго, и вдруг свет, и – начинаешь привыкать к свету, совсем уже привыкнешь, и – погас, нужно снова научиться различать вещи в темноте, и главное – не бояться этой темноты. Но ощущения же меняются. И – другое ощущение последних дней. Что это благо – эти 12 дней. То есть, это лучше, чем если бы ты тогда, по телефону, когда я спрашивала, сказал бы просто «Да» – на все мои окончательные вопросы, да – в смысле «нет». То есть, тебе это было бы гораздо проще сделать: вымолвить слог – и повесить трубку, чем жить тут со мной, постепенно приучая к мысли и растягивая один слог на 12 дней.

Ида взглянула на него, напряженно подавшегося навстречу ей, и, отведя глаза, продолжала:

– А сейчас я думаю: завтра?! – и получается все то же: повесить трубку. Но это опять уже другое ощущение. И я думаю, что в этих днях есть какая-то страшная неестественность: делать вид, что ничего не случилось, вернее, даже не делать вид, а в самом деле жить – как будто ничего не случилось. Дни наполнены были обычным и сегодня еще все так же. Вот в эту минуту. Ты – еще есть, и можно глядеть… прикоснуться… назвать. Хотя ничего уже нет. Это какая-то река, которая в стену упирается. С Палычем мы уже говорили об этом – о… конце, но я не верила, хотя сама и говорила. Наверное, я тоже раздвоилась: одна – трезвая, все понимает, другая пьяная – ничего не замечает, вернее, все видит косо, как пьяная. Палыч тогда сказал: «А ради чего тогда все?» – не конкретно по этому поводу (Артур кивнул: понимаю, Ида поморщилась). Что нам дают эти наши истории любви? Память? Но даже памяти потом не остается. Все-все забывается, Артур… все уходит, как вода в песок, – и потом новый мираж в пустыне? И пройдешь сквозь миражи – и ляжешь в песок?

– Не то я хотела… Глупости все. Нет, подожди. Еще – прояснить какие-то не проясненные частности. Может быть, есть… был – какой-то первотолчок, от чего все покатилось по наклонной – наши отношения? Или не может быть по-другому? Дело в тебе? Во мне? Вовне? Или первотолчок был в самом начале, в начале начал, – потому что у нас с самого начала не было будущего? Ты? Я? Они? Кто виноват – это называется. Хотя кто виноват в разлюблении? И все-таки, а вдруг… Кто виноват?

Он не отвечал. Ида торопливо продолжала:

– Я уже говорила: вот ощущения человека, лишенного надежды: опускается железная решетка. И упираешься лбом. Смотреть можно – пройти нельзя. И вот еще ощущение: лишившись надежды, лишились стыдливости. Была же какая-то стыдливость в отношениях – если исключить первопрестольный подоконник (Артур усмехнулся) – и ее не стало. И вот ужасно – угарная какая-то, судорожная страсть, вернее, по-простому, траханье. Как будто чтоб наверстать, и восполнить, и запастись на будущее… которого нет, – она взглянула на недостоверное лицо его, взятое напрокат лицо Лапши из спагетти-вестерна.

Ида выдохлась, она сидела, навалившись на стол, распластав локти, кулак – подставка для подбородка – и глядела из-под челки на Артура.

– Глупости все. Скажи… Ты говорил – племянница… Женить хочет… У тебя там кто-то…

– Разве бы я приехал… После молчания он сделал попытку:

– Я… стар. Мне тысяча лет, Ида. И я все живу, перетекая из тела в тело. Мне нужен ребенок, понимаешь. Хватит мне странствовать – я хочу стать уместным. Уместиться в своем доме, как все другие. В нашем доме мать и отец любили меня, баловали, я был кумиром – и бросили одного. Умерли. Вначале она, я был подростком, потом он – а прежде он ушел к женщине, да я говорил. Сестрица – она мне «Макбета» читала (мне – 6 лет, ей – 12), пугала, я прятался под столом от трех ведьм, бархатная такая скатерть, а изнанка скатерти – нет, не бархатная. Дочку хочу… Не мальчишку – потому что сам хочу быть мальчишкой, не хочу, чтоб еще кто-то… Но и это тоже, поверь, не главное. Я не знаю, что… Я сам себя не понимаю, Ида. Смотри-ка – мы все выпили. Пойдем?

И все слова растаяли, а завтра еще не наступило – они ехали в желтом автобусе, который остановили поднятием руки (хотел проехать мимо), веселея вопреки нависшему молотом дню, каламбуря и бузотерствуя на потеху пассажирам: «Веселые ребята…».

И долго спускались вниз, но, спустившись, выдохлись, иссякли запасы веселья, и не было рядом таксопарка, где у таксистов водки полны багажники, и сели у начала непроницаемых вод, впадавших в непроницаемое небо, оставив камни, большие и малые, за спиной. В спину им светили окошки отдаленного дома, и от укоризненного света за спиной еще непрогляднее были предлежащие воды. И пошли вдоль черты, и пришли к остепенившейся горной речушке, вливавшей воды свои – в чужие, в которых все сливалось в одно, и распознать свое и себя не представлялось возможным, и нельзя было море повернуть вспять, изменив течение.

Проснувшись, он долго лежал, курил в постели – Ида поднялась из утренних хлопот, присела с краю, тоже потянулась, чтоб вторить ему, за сигаретой. Он взял ее руку:

– Какие ручки худенькие, – скользнул губами по голубой жилке, – как у меня, – и отвернул лицо.

Жирная чайка сидела на перилах, расхохоталась ей в лицо, Ида сломя голову сбежала вниз.

Внизу была Ася, переносившая море на бумагу.

Артур спустился вскоре, сидел во дворе, на скамье, спиной к серо-вещему морю. Пожухлые виноградные листы скользили по вещественной поверхности стола, их двигал, ими управлял наружный ветер.

Ида, бросая недочищенную картошку, вышагнув за двери, останавливала – оставляла –