Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

взаимная неловкость, Ида провела его в мансарду, здесь они будут… Сел в это кресло, спиной к окну. Он приехал, добрался до земли при море, дошел до точки – и что дальше? Она, беспомощная, тоже присела: он сбывшийся гость – гостей развлекают? Что делать теперь? По утрам нужно греть воду – каждое утро он моет голову, темное облако волос приминает; и по утрам Ида озабочена собой – свести себя, разрозненную, воедино, в Иду. Да иду, иду я… Он – печально: «Не делай из меня проблему… Просто – не обращай внимания». Склоненная под ковшиком голова, взгляд сбоку-снизу, детская шея с выемкой, она наклоняет ковшик… вода льется.

И, сменив положение у окна, увидела: мансарда, вечер, вино уже выпито…

– Я тебе скажу одну вещь… Нет, не буду.

– Нет, скажи, скажи…

– Ну, хорошо! Нет! ну… ладно. Он сказал тогда, что сексуальное чувство у него сильнее к тем, кого не любит: «Их мне не жалко, а тебя я жалею, их я не стыжусь, я все могу с ними сделать, любым показаться им на глаза… А тебе не хочу любым, только любимым».

И как она страшно оскорбилась. Вот как – он не ценит в ней женщину…

– Так я и знала!

– Так я и думал, что ты не поймешь… Обиделась! Я же тебя не за это люблю…

– А за что?

– Сам не знаю. За то, что ты – ты. Себя же я не за то люблю, что фаллос имею, что – мужчина.

То было в прошлогоднем сентябре. А нынче… вдруг ужаснулась Ида, припомнив прошлую ночь: он совсем не жалел ее…

И, еще раз заглянув в окошечко, на несколько градусов повернувшееся, Ида увидела: по дому снуют учительницы, коллеги матери по работе, в ведрах – самогон из хурмы, собранные отовсюду столы (один – вырыты ножки – со двора) тянутся через весь дом, линии раздела замаскированы скатертями, ноябрь – мать провожают на пенсию. Ида открывает дверь на очередной стук, на крыльце неожиданный странник – Артур, с морем, как с заплатанной синей котомкой, за плечами. И не готовая к нему – замарашка Ида. Испуганный Артур:

– Кто там, у забора, курит… Это не… Асин отец? Я не вовремя… Я вошел в калитку – он стоит…

– Не-ет, это одной учительницы муж. Не бойся… У нас тут – ты увидишь…

– А я уж…

Артур с Идой сидят под часами, за столами справа – вереница лиц, левых отражений. Заслуженные школьные речи, говорящий встает, в руке вместо указки стакан самогона.

Ткань обозримого расползается. Снующие учительницы, мужние и безмужние, постукивают заостренные нарядные копытца. Артур – окруженный плотным кольцом чужих глазомеров…

– А что вы думаете о Ельцине?

– А о Кафке?

– А о Горбачеве?

– Артур, парень, проводи меня… где тут у них туалет… Ида безотчетно ходила, и говорила, и пила невидимую жидкость с невидимым учителем рисования. И, ведомая мыслью об Артуре, поднялась по кораблекрушительной лестнице наверх. За стеклянной запотевшей дверью – галлюцинация: безучастное тело конебедрой учительницы начальных классов полулежало, и полусидел вблизи Артур – нищеброд с протянутой рукой. Ида со скрипом толкнула рассохшуюся дверь: ссутуленный Артур в отдалении глядел исподлобья.

Внезапно опустевший от пришлых обучателей дом, только наверху инспектор-муж никак не мог поднять и увести неподъемную жену. Разъярившийся, он поднимает ее взмахами ног. «С женщинами так нельзя», – пытается вступиться Артур и задевает локтем близкое стекло: дребезги, брызги, ворвавшаяся сбоку, прояснившаяся картина мира, картина моря.

Пробуждение: выпал снег и покрыл землю, и прошел– прошил воды насквозь, снежная пена не держалась на воде, снег был бессилен видо-водоизменить ее, утвердить, затвердить, ствердить, как земную поверхность. Рядом: спящий с полуоткрытым ртом – Артур. Подушка застряла в окне. Брезгливая отстраненность.

– Это… босхитительно. Не было, да? Не помнишь, да? Уезжай.

– Какая же я сволочь, Ида! Но это не я – это Он. Другой, который тоже живет во мне и иногда вырывается наружу.

Ида ушла вниз, оставив его в ноябрьском холоде, грела над печкой руки. К Артуру поднялся с остатками самогона отчим.

Ида долго глядела в потолок, слыша гудение роящихся слов, потом не выдержала, пошла.

– Как-то мы с Сашей Невским… – говорил отчим, наряженный в длинные ситцевые трусы в цветочек, держа на коленях огромный живот.

– С к-кем? – спрашивал лежащий Артур, укрытый одеялом по самые глаза. Он слушал, как должно, глаголющего отчима и глядел, как дог, на Иду.

– С Александром Невским, с кем. Когда эти, железные рыцари на нас поперли, так мы их так… До сих пор металлолом на дне озера собирают, вот как! Надолго, твари, запомнили, лет 500 потом не совались… или 600? Ладно. Мы же как: кто к нам с мечом пойдет, хоть король Артур, хоть немцы, тот от меча и… А не суйся на Русь-матушку. Мы ж такие – молчим– молчим, да потом как скажем пулеметной очередью. Ну… вот. А вы молчите, да? Все молчите, не хотите со мной побеседовать? Эта тоже – цаца. Об истории русской не хочет, фря. Ну, ладно. Вы думаете, я дурак, да? А Задорожный не дурак, нет, никак не дурак. А если и дурак (может, и дурак, согласен: университетов не кончал, как некоторые), так поумней вас, умных. И я много чего знаю, читал, небось. Например, вот этот, ну, как его… Да! Герберт Уэльский – величина! Который про Шерлока Холмса еще написал, слыхали про такого? Ну, должны были… Кино еще по телеку показывали… Так этот Герберт еще и про Ленина, оказывается, написал – тоже мне, принц называется…

Артур тщетно пытавшийся поймать ее взгляд (несмотрящая Ида, неосмотрительная), тут – поймал его. Они не могли не переглянуться, веселые сообщники – и, осмехотворенные, могли теперь жить дальше.

– Кроме тебя и моей сестрички, у меня нет никого. С ней поссорился, уехал, хлопнув по столу. По столу хлопнул, а ножка – представляешь? – подставлена была так – для вида, отвалилась, и стол бац – набок. Ножка туда, стол сюда. Грохоту! Мебель ломаю, буйный такой. Небушко, повернись же… Если… когда ты меня разлюбишь, я умру.

Примиренные – неприкаянные. Расположенные по отношению друг к другу, как близнецы в утробе.

– Попытка расширить я – любовь. Ида, я думаю… это простительное чувство, и нам за него многое простится. Правда, правда.

К четырем Ида пришла на санаторный пляж. Минуя ворота, увидела: он стоял у шахматной доски (фигуры в три раза больше обычных), спиной к ней, широко опершись о края шахматного поля, босиком,