Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

Артур, поскольку мы с тобой т а к вот живем, у нас есть одно преимущество перед другими: нам так-сяк известно ближайшее будущее, во всяком случае, известно отличие его от настоящего, коренное отличие – там будешь ты. (Если отмести сомнения.) То есть это будет будущее– праздник. Относительно будничного сегодня. Ну, и вот – хочется украсить себя в праздник. Ну, и вот – пустые сорняковые мечты о том, к а к это будет. Поскольку все будет по-другому, и предвидеть ничего нельзя, то и застопориваешься на начале, бесконечно прокручивая в мыслях это начало, этот первый ход: с одной клетки (темное сегодня) – на светлую. Наряженные для праздника шахматные фигуры. Две.

Артур, пиши мне, что ты делаешь и что вокруг тебя, и как, и кто. Мне же интересно. Я уже писала – я не представляю, как ты там живешь, в какую реальность уходишь, закрыв за собой дверь здесь.

Артур, здравствуй!

Вчера говорила с тобой по телефону. Сегодня Пасха. Только что пришли с кладбища.

Эти телефонные звонки – единственное, что нас соединяет. Если живешь от этих трех минут – до следующих трех (когда мы как-то соединены), а между ними – дни, дни и дни, когда мы никак не связаны, никаким телефонным кабелем, то эти три минуты слов – страшно влияют же, да? Мне показалось, что ты не такой уже. Мне показалось, ты был раздражен – а может, я просто не вовремя позвонила. Мне показалось, ты был не рад. Мне показалось, ты меня не любишь. И вот, я не знаю, показалось ли мне… А разуверить (если бы…) или подтвердить – это неизвестно когда, в следующие три минуты, через дни, дни и дни. И неизвестно, можно ли уместить в эти три минуты слова разуверения (или наоборот).

Все-таки я долго не звонила – да, хотела подольше не звонить-не звонить, чтоб оказаться поближе к маю, чтоб ты сказал: «Я еду». Ну, да, я сама была раздражена, я опять испугалась, что – конец. Узнала, что ты работаешь – но где, как, не успела спросить. Почему-то пока ты не работал, я особенно не беспокоилась, а сейчас… Новая обстановка, люди кругом… Женщины. И, конечно, я просто не могла ждать так долго, до среды, и позвонила сразу, на следующий день. Хотя я столько раз подготавливала себя к концу, что чего, казалось бы, так уж пугаться. И потом, оказалось, ты еще не написал мне, и сказал, что я-то ведь тоже не звонила… Артур, мне показалось, мы говорили с тобой, как враги. Я не знаю, выяснится ли что-нибудь к тому времени, когда ты получишь письмо?.. Видимо, это будет уже май или обрывок апреля. Я, наверное, окажусь в Москве, а ты… где будешь ты, я не знаю.

Артур, правильно ли мы живем?..

Ну, вот, опять, по-моему, какие-то упреки, или попытки упреков, или намеки на то же самое (чтоб не сказать в рифму), наверное, и по телефону я пыталась делать то же: попрекать тебя. Может быть, я сама виновата: у меня был заведомый настрой – но и ты, конечно… А, может быть, я просто разбудила тебя, и в этом вся причина?

Но я хочу тебя видеть. А девяносто дней – это никак уж не тридцать, и не шестьдесят.

Здравствуй, Артур!

Захотелось поговорить с тобой. Послезавтра я должна лететь в Москву, и письмо твое получу теперь неизвестно когда.

Прошло уже столько времени, что я освоилась, свыклась с тем, что тебя нет – если посмотреть вокруг.

И опять по телефону говоришь не то, что хотелось. Я уже писала: эти звонки в полнейшей пустоте – единственное, что нас связывает. Твои слова. Мои слова. Совершенно случайные, которые ничего не отражают. Тонюсенький такой висячий мостик из слов. Канат, по которому идешь, балансируя с шестом, с помощью которого управляешь двойственным настоящим, чтоб не упасть.

Между нами ничего не происходит целых три месяца: ни хорошего, ни плохого. Ничего. Ведь дни объединяют (связывают, скрепляют). Когда оглядываешься назад, видишь такое пересечение взаимных линий: заштриховку прошлого. То совместные дни. Время объединяющее. А в эти три месяца – провал, полная пустота, ни одной линии не тянется ни от тебя ко мне, ни от меня к тебе. Может быть, и есть невидимые нити, но они все тоньше, тоньше, паутинней. Вот опять все вылилось в какую-то бесконечную, из письма в письмо, жалобу.

Артур, но ведь радостного ничего же нет – в том, что есть.

Артур, если посмотреть сторонним взглядом, то это очень смешно, наверное, что между нами происходит (я имею в виду письма и звонки – потому что это они происходят), странный такой диалог: я – свое, приезжай, ты – свое, не могу. И письма: я тебе – четыре, ты мне одно (скажешь, что смешно считаться письмами, – ну и ладно).

Артур, я не знаю, к чему все это катится, то есть, скорее всего, знаю, нет, ничего не хочу знать. Артур, приезжай поскорей. В тот раз, когда я не дозвонилась, когда ты ушел на похороны, – я хотела сказать, что умру, если ты не приедешь. И ты ушел на похороны. Это знак? Приезжай поскорее.

P.S. А ты заметил, что я обращаюсь к тебе, как к некой нематериальной частице, рассеянному пучку света, слуховой галлюцинации – я будто обращаюсь сама к себе. И уверена, что ответа быть не может.

Здравствуй, Артур!

Сегодня пятница. Ты уехал, я пришла, посмотрела вокруг – и схватилась за детективы: хорошо, что их много сейчас наиздавали. И вот с утра до вечера (сейчас вечер), чтобы больше не оглядываться, сидела, уткнувшись: читать, потом сразу спать, проснуться – и опять читать, так потихоньку и привыкала, что тебя нет уже, все детективные истории закончились, пришлось поднять голову – да, тебя нет. Но они помогли, переход был не так резок.

На следующий день пошел дождь, и вчера ночью тоже был дождь, и всюду землетрясения. А у вас стреляют. А у нас Ельцин.

Вовне события, а внутри тихо. Слишком тихо, как перед грозой.

Артур, наверное, нужно, чтоб что-нибудь случилось (не страшное, такое, чтоб взбодрить: чтоб левое стало правым, чтоб все встало