Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

Ида, лежа на верхней полке, слышала перестук колес, стук в дверь, в непроглядное окошко, и поминальный голос позвал ее: – Ида? – и она открыла железную дверь и на ходу вышла.

Этот поезд в огне,

И нам не на что больше жать.

Этот поезд в огне,

И нам некуда больше бежать.

Эта земля была нашей,

Пока мы не увязли в борьбе,

Она умрет, если будет ничьей.

Пора вернуть эту землю себе.

Она оказалась в саду, что позади дома. Сад сжат с краев темнотой и неподвижностью; рядом с действующей собой она видит Аннабель и Марка; вдруг из глубины сада, со стороны глухих заборов, откуда не приходят, – идет Идина бабушка, умершая в позапрошлом году, на согнутой руке у нее, на локте – черная дерматиновая сумка, выброшенная на помойку этой весной; в сумке Ида замечает помимо обычных бабушкиных покупок, хлеба и молока, горлышки двух бутылок водки; в другой руке – согнутый пополам исписанный листок в клетку, бабушка протягивает его Иде и говорит, подмигивая: «Тебе письмо…». Ида спрашивает: «А почему без конверта?». Бабушка мнется и, покосившись на чужеродных Белу и Палыча, говорит, явно обманывая и явно зная, что Ида должна догадаться, в чем тут дело: «В конверте и мне было письмо, и туда же положили это – для тебя». Суть обмана, как понимает Ида, в том, что конверт и не нужен, о т т у д а и так дойдет. Бабушка – почтовый голубь между мирами.

Ида берет письмо, оно написано мелким почерком, выделяется верхняя коротенькая строчка: «Привет от…» – следующее слово на ее глазах стирается с листа, из памяти, из сна, но, если напрячься, Ида знает, что вспомнит, от кого привет…

Бабушка все еще держит тяжелую сумку своей сломанной и неверно сросшейся рукой, которая, возможно, и подтолкнула ее к смерти; опомнившись, Ида берет сумку из ее рук и несет к дому, отложив чтение на потом. Она подходит к смоковнице у задней стены дома – и тьма, надвинувшись с шести сторон, смыкается.

Здравствуй, Артур!

Пишу тебе в воскресенье, сегодня уже октябрь, первый день октября. Артур, три дня идет дождь: день и ночь, день и ночь. Молнии сверкают у самых окон, от молний и ночью светло, как днем. На море страшно смотреть – так оно бьется, пытается выбраться наружу, точно зверь. И никак.

Пришла, проводив тебя. В комнате беспорядок. Московский, как ты сказал: окурки в тарелке, пустые бутылки, книжки на столе и под столом. Не успела включить свет – жук зажужжал, крутясь вокруг лампы. Жук есть, а тебя нет.

Артур, Артур… Все слова выветрились. Осталось всего несколько слов. Их только и знаю. И говорю. И больше ничего знать не хочу. И говорить… Артур.

Мало думаю об Аське и корю себя: видимо, я отнимаю у нее, отдавая тебе. Я так всегда мечтала о ребенке, что не думала, что может быть так. Это нехорошо? Грешно? Но, может быть, такая любовь, любовь такого рода – к человеку совершенно постороннему, который не вышел из тебя, и из которого ты не вышла, – бескорыстнее, что ли? (нет, не то), порядком выше? (опять не то). Тут главное, что он, этот человек, никак с тобой не связан (кровными узами), прежде чужой – в любой момент опять может стать чужим, и, может быть, весь этот угар и забвение других (кого тоже любишь) – от того, что те любви (к ребенку, к матери) – вечные, на всю жизнь, это предрешено, а эта – что тоже предрешено – конечна, в любой момент все может взорваться или просто иссякнуть: эта любовь временна – и оттого сильнее других видов любви. Это грешно и это стыдно – если повторяется.

Артур, здравствуй!

Я, оказывается, не могу уже без тебя жить. Ничего не делаю, хожу очень молчаливая и сосредоточенная: вспоминаю, конструирую близлежащее прошлое. Сижу, хожу – и сама себе рассказываю сказку о былом. Стоит сделать два шага вперед – и то, что за спиной, обретает форму. Ничего уже нельзя ни убрать, ни прибавить – и как оно было, было в лучшем виде. Мифы о прошлом, сказание о былом. Можно поклоняться даже разбитому стеклу и старенькой подушке, которой заткнули дыру. Ну, вот я хожу и все время наблюдаю, удалившись вперед, где все по-другому, за теми, кто там, в ноябре. Ношу в себе. Беременна прошедшим.

Ася в это же время – ей купили конструктор – создает свои невообразимые конструкции: двери машины изображают флаги. Отчим – трезв и молчалив. Одна только мама щебечет и хлопочет, как всегда.

Когда боишься заглядывать в будущее, то просто поворачиваешься к нему спиной и смотришь туда, откуда пришел. Боишься, если повернуться лицом вперед, сделаешь какое-нибудь неловкое, нелепое движение, взмахнешь рукой – и что-нибудь заденешь, стронешь – и все рассыплется, обрушится, завалит проход – и никакого впереди не будет. Нужно стоять и не шевелиться, даже не моргать, и тогда, может быть…

Здравствуй, Артур.

Письмо твое так и не получила. И сегодня 15-е уже. Ты говоришь: письма – пустяки (ну, думаешь, ну, имеешь в виду). А ведь они нас как-то связывают. Я же не знаю, думаешь ли ты обо мне, а если письмо – значит, думаешь: хотя бы тогда, когда пишешь. Ты же должен выбрать – собрать время для письма из другого времени, из всего своего времени. Если ты написал мое имя – значит, произнес, а я отозвалась, когда прочла его. Я произношу по два раза на дню твое имя – Артур – что тоже как-то соединяет нас – или это иллюзия? А письма – реальность, их можно перечитать, и порядок слов не изменится.

И телефона нет под рукой… бывают моменты, когда нестерпимо хочется поговорить: услышать твой голос, раз увидеть нельзя, но для этого нужно приложить какие-то усилия, сделать тысячу движений: собраться, преодолеть пространство до переговорного пункта. А в такие моменты, сам понимаешь, двигаться не хочется, и перемогаешь себя так – без твоего голоса. А когда в самом деле оказываешься у телефона, почему-то говоришь все время не то и не так.

Здравствуй, Артур!

Ты уехал вчера –