Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

что ему достаточно себя, что вокруг него все заполнено им. А ей ничего не видно. Встать на цыпочки: хочешь Москву увидеть? – хочу, и вытянешься, и потянут невидимые доброхоты за уши, как в детской игре, – уши скоро совсем оторвутся, а Москвы все не видать. Ида, Ида…

И вдруг – его слова, принятые и донесенные честными телеграфистками в кудряшках, бланк с накладными, точно ресницы, словами: «Жди четверг. Час тот же».

Заканчивалось «Время». Легкий стук, слышный только Иде. Она выбегает на веранду: он уже там, глаза изабелло-виноградной масти, в них смутное смущение. Нагибается за поставленной дорожной сумкой. Он в широких голубых джинсах, уютная, цвета темной хвои, рубашка в клетку, Ида прижимается к байковой груди, он обхватывает ее свободной рукой – и отпускает. Полузабытое лицо: прямой очерк бровей помнился, а глядящие глаза, как они смотрят – забыла.

Они входят в жилое помещение и говорят взятые с потолка слова. Артур садится, чтоб не стоять вечным укором. Ида несет пищу, чтобы занять руки. Из смежной комнаты выходит, неся улыбку, Идина добрая мать, задает встречные вопросы, вежливый Артур отвечает односложно:

– Хорошо. Что вы… Спасибо.

«Как будто и не уезжал», – говорит он, когда они по наружной лестнице поднимаются в мансарду, по правую руку – волнолюбивое море, по левую – окно, переходящее в дверь. Стены сходятся над головами, трехмерное умеренное пространство – их шаткий дом. Вокруг лампы летает, жужжа, очарованный лесной клоп. «Тот же самЫй?» – спрашивает Артур, интонации его голоса, подъем на высоту последнего слога последнего слова. «Я в корне неправ, но прав в окончании».

Поворот его головы – к ней. Реставрация лица. «Вина, – говорит он, – вина, вина и вина!» Пролитое нечаянно вино. Поворот головы к моресодержащему окну. Профиль последнего римлянина. Напряжение упало. Он – это он, это всегда он. Артур сидит так: правая нога закинута на левую, и – смешная смена затекшей ноги – пируэт ног в воздухе: левая на правой. Ар-тур. Шуточный мальчик.

Шум слов, обращенных друг к другу.

А в паузах шумело море.

Утром стали собираться на предрешенную прогулку. Ида никак не могла справиться с собой, не получалось свести себя в единое целое, а у Аси все платья оказались грязные.

Артур дожидался во дворе, сидел, отчужденный, на скамье, среди лопухов и крапивы, и, постукивая ногой в адидасовой кроссовке, читал обветшавшую прессу. Ида торопилась и попадала не в бровь, а в глаз. Приходилось начинать сызнова.

С лицом напоказ, держа Асю за руку, шла Ида, Артур рядом, с другой стороны. Шли, как будто не идти – нельзя. И Ида вспомнила мельком, как Палыч с Вайтером ходили:

по краям, Аська посредине, укрытая слева и справа, Асю держали за руки. Артур забывал теперь об Асе.

Приехав в прогулочный город, демонстративно разряженный в пальмы, магнолии, неплодоносные бананы, в ампирные санатории, заходили то в парк К. и О., где карусели и ослики, то в Дендропарк, где совсем уж субтропические изыски: макаронные и конфетные деревья. А возвращаясь в желтом «Икарусе» № 3, увидели пивнушку на пригорке, поблизости от санатория «Металлург», и вышли.

Ида с Асей сидели у решетчатой ограды, под небом, затянутым серо-буро-сияющими тучами; солнце, прежде возникавшее в разрывах туч, окончательно кануло. За столиками с кружками сидели и между столиков ходили малиноволицые пьяницы, местные и приезжие, дарили друг другу сухую рыбу на добрую память, а после колотили друг друга сухой рыбой по голове. Артур принес кружки, нанизав их на пальцы – по три в каждой руке. Ида, одетая в летнее воздушное платье, посинела на октябрьском ветру. Артур накинул на нее медноцветую куртку с безвыходным кругом на спине. Аська бегала вокруг стола, вокруг них, вокруг пивнушки – в девятый раз. – Как она выросла! Теперь ее не поносишь на руках. Время – воплощенное, из плоти и крови. Ходячий сгусток времени. В месяц – по сантиметру, двадцать ступенчатых месяцев – и вот, пожалуйста! А для нас эти же месяцы – площадка, плато, равнина.

Остановившая бег Ася говорила, упершись руками в край стола, подпрыгивая на пружинящей ножке:

– Я твое растение, ты меня родила, я расту, ты меня поливаешь каждый день, значит, я – твое растение. Так ведь, так? – скосив дельфиньи глазки на Артура.

Он смеялся, и Ида смеялась, польщенная. Аська же хлопнулась на скамейку и, облокотившись о спинку, отвернулась от них всем туловищем – глядела на темноволосую девочку с синим атласным бантом (Аськин бант не удался и был удален), красивая девочка сидела в тесноте за стеклом и водила по стеклу пальцем в красном соусе.

Ида вспомнила вдруг Артура нашептанного, туманного – в первые московские дни она спросила: правда ли, что у него много детей? Он, смеясь, отрицал детородный слух, сказал, что есть одно дитя, у Балтийского моря. И тут, спустя дни и дни, Ида стала вдруг уточнять:

– А ты его когда-нибудь видел?

– Нет, никогда не видел. Читал однажды.

Ася, показав застекленной девочке язык, убежала от Иды, уселась под боком у Артура и стала складывать из спичек опрокинутое слово, опережающее земную действительность: МОРЕ.

И принесли морской воды, отделив от моря, чтоб истопить баню, недавно сложенную из бревен соседнего леса, и нарвали из строя лавров на пригорке веток для веника. Ида объясняла Артуру, как поддавать, чтоб появился пар и не ошпариться. Артур усмехнулся:

– Знаю я, Ида.

Ида смутилась:

– Все время забываю, что ты и раньше жил.

Лицо-меч, не шире меча, занесенное над ней. На котором – преувеличенные глаза. Обоюдоострое чувство, опасное с каждой стороны.

– Трезвого себя ненавижу. Трезвый я… сволочь рациональная, Ида! – говорил Артур, наливая себе и ей, пустую бутылку закатил под кровать, как когда-то в Москве. – Почему ты… ничего не спрашиваешь? – Ида пожала плечами (резь в глазах – Вию поднимают веки). – В Москве я видел Палыча, он говорил? Он мне говорил: не стыдно тебе? Мимо проходил и только одно: не стыдно тебе? Стыдно, стыдно, – Артур опустил голову. – Ида, я не знаю, что я такое… Если бы знать! Племянница все хочет меня женить на какой-нибудь своей подружке… Может, права? Определиться, остепениться… Устал я. Приблизительное будущее, которое при ближайшем рассмотрении оказывается приблизительным прошлым. Человек – это ведь агрегат для перекачки времени, а ты не знала? Кому-то это надо. Ах, Ида – такая непредвиденная жизнь. Я окружен своим прошлым, как Гамлет – трупами близких. Какой из меня Артур – вот уж удружили с именем! Ты же знаешь: у наших столько претензий по