Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

была уж слишком черна и черно накрашена, да и остальные так называемые девочки, хоть и в школьной форме, мало похожи на учениц, больше – на ряженых, темные личности в форме девочек.

Борис Ельцин возглавил правительство реформ России, его первым заместителем стал Геннадий Бурбулис, заместителем по экономике – Егор Гайдар. 15 ноября 1991 года, после формирования нового Правительства РСФСР, Ельцин подписал пакет из десяти президентских указов и правительственных распоряжений, которые наметили конкретные шаги в сторону рыночной экономики.

Наступившее число. Какое-то время Ида относилась к себе с недоверием. Прислушивалась: слышала, но думала, что не так слышит и не то. И казалось, что чем позже… тем тверже будет утвердительный ответ.

Там ей сказали:

– Что ж ты раньше не пришла… Ну, и что – будем делать? Идин неповоротливый язык повернулся так:

– Будлать. И она побежала звонить. Теперь она могла (весь месяц не могла, а теперь – да, имела в себе право). Пальцы, скругляя, набирали номер. Девять кругов. Ида прислушалась: пиньпиньпиньпинь. Запертый голос; внутреннее событие; рвущиеся голосовые связки. Ида повесила трубку, руки опустились. «Он сказал бы: нет», – шепнул кто-то в освободившееся левое ухо.

Ида, задрав голову, выглядывает в нижнюю щелочку между лицом и повязкой на глазах. Узкая такая смотровая полоса – и что там? Бывшие иды, расставленные как попало, как опознавательные столбы, уводящие вглубь, назад. Как столбы, проводящие свет? О, если бы! Соляные. Тщеславная, забытая, поверженная, сломленная. Лежи тихо, Ида.

Давний монолог в черную трубку, к его приникшему за тысячу километров уху, ее голос – жалкий и далекий для него, униженный расстоянием. Ида выходила из себя: сама себя она слышала, а он – слышит ли ее? Она говорила слова и с каждым словом все больше сомневалась. Ей казалось, она говорит в жуткой, безвоздушной, безвидной пустыне, слова падают и пропадают втуне, в тине, он не давал знать о себе – там, на своем конце провода, хотя ведь она сама запретила ему, начав так: вначале я скажу, а ты не перебивай, а после ты ответишь.

…Я вот что подумала, она говорила, я во всякое время настаиваю: приезжай да приезжай. А ты, может быть, совсем не хочешь приезжать. Я в четверг когда звонила – после ливня (это у нас, а у вас не знаю что, у вас, напротив – засуха, я слыхала), вот что поняла… Ты сказал: на четыре дня. То есть, на больше ты не сможешь. В мае ты говорил, что приедешь в июле-августе, потом – в сентябре. Когда ты сказал про сентябрь, я подумала, что ты хочешь непременно в сентябре, потому что Палыч с Вайтером приедут. Ну, Палыч… Думала, ты ревнуешь. А в четверг, когда ты перепутал Палыча с Горынычем (хотя как можно?!), я поняла, что ты все забыл, что для тебя все прошло, все уже – прошлое. И, может быть, не нужно втягивать это прошлое в настоящее, может быть, не нужны эти маленькие татарские набеги на прошлое – когда ты приезжаешь и – опять бегом в настоящее, в котором все другое, другая жизнь, другая… И эти четыре дня – на которые ты сможешь вырваться… конечно, разве можно в прошлое вырваться на – больше, тогда ведь в настоящем может что-то нарушиться.

Артур, я скажу тебе, что я думаю, о чем подозреваю, – я боюсь, что ты мне просто не пишешь. А почта, блокада, комендантский час, выстрелы, боевики, нарушенные коммуникации (прерванные связи) – ни при чем.

Еще вот что: я все время заглядываю, если не в почтовый ящик, так на месяц вперед – где, может, будет письмо от тебя, где, вдруг, будешь ты. И напрасно. Напрасное ожидание. А если заглянуть на три месяца вперед – знаешь, что будет? Декабрь.

Артур, я хотела только… если ты не хочешь приезжать – не приезжай. И от тебя сейчас требуется одно, сказать – все, о чем я говорила, это… правда?

– И-да, нет, это не так, – сказался в трубке он. И, значит, слова ее все же достигли его ушей. Он был растревожен – как улей. И мысли его роились.

– Если не все, то что? – поторопилась она.

– Это все расстояние, это оно нас разделяет, и время… когда ты наедине с собой. А я пишу, и я приеду – и мы поговорим без этого, давящего на слух аппарата – у меня уже шрам на левом ухе – ха, мы ведь не глухие, имеющий уши да слышит, да? А я все такой же, я способен слышать, и ты ведь такая же, ничего не изменилось. Мы не…

И у нее кончились монеты, которыми она платила за его голос, его голос стоил денег, денежная Ида – достоинством в 15 коп.

И она пролила слезы, проронила монеты других достоинств в дырявый карман, и без всякого достоинства удалилась с переговорного пункта глухой местности на краю распадавшейся Империи.

И все-таки он должен был услышать ее: Ида послала бесшумные слова, вложенные в бледный конверт. И вдруг встречное письмо, от Артура. Ида, сбежав от аргусовых глаз дома – к морю, надорвала поспешно конверт: открытка…

«Ида!

Поздравляю с Днем рождения, желаю счастья! Целую. Артур.

На днях отправлю письмо. Не знаю, в Москве ты или в С. Но если ты еще дома, то позвони или дай как-нибудь знать».

Глаза вбирали в себя слова – как мало скаредных слов. Ида рассмотрела бессловесную сторону открытки в багровых, обведенных позолотой, плывущих цветах, и прочла на обороте напечатанные, не его слова, одно и то же на трех языках: крышка Кашмирской шкатулки.

Пиньпиньпиньпиньпинь.

Под прикрытием век Ида увидела женщину у дороги, с ней вместе – прелестная девочка с льняными волосами и мальчик лет двух в каштановых кудрях (Ида присмотрелась к нему: нахмуренный лобик, большущие глаза, поверх колготок – шортики на лямках, синий свитерок). Женщина, держа мальчика за руку, шагнула на поперечно-полосатую дорогу и двинулась из поперечно-полосатой действительности в глубину глядящей Иды.

Пиньпиньпиньпиньпинь.

Он – скрытный, как и она. Прошлое, написанное симпатическими чернилами. Попытки проявить доидовое прошлое – чтоб узнать будущее. Дитя в Прибалтике.

– А кто была мать?

– Она была очень хорошая.

– Тогда почему?

– Она была хорошая сама по себе, я сам по себе.

«А ты его когда-нибудь видел?» – «Нет, никогда не видел, читал однажды». Асина ручка, выскользнувшая из его руки. Он не любит, чтобы кто-нибудь держался за его руку?

Он знает, как париться, потому что бывал