Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

спросила (спрашивать – самое главное в жизни, об этом она знала с младых ногтей), «душа» назвала имя: Ли. Про вчерашнее имя «душа» не ответила. Так было всегда. Ее никто ни разу не позвал за вчерашний день – поэтому имя стерлось из ее памяти и с поверхности «души». Хотя «душа» знала ответы на все в мире вопросы, но иногда умалчивала, или давала сегодняшние ответы, которые зачастую отличались от вчерашних. Ли не помнила, откуда она это узнала.

Накормить ее – тоже должна была «душа», завтрак – обычный набор нужных для существования элементов, созданных по законам «души» ее собственным телом, он материализовался в виде сероватой кучки, похожей на грязь, выделился из прорези в правой серебристой по локоть руке, выше основания лучевой кости, и скатился по ложбинке в ладонь. Ли насытилась и пошла дальше: ноги, отвыкшие от ходьбы и поначалу не очень-то слушавшиеся ее, разошлись; она шагала споро, поглядывая свысока (хотя, конечно, нет) на деревья, которые пытались остановить ее своими сучьями. Всё вокруг было недвижимо. Только она, перебирая ногами, неслась куда-то. И запах глубинных соков земли, поднимавшихся наружу через корни, стволы, ветви и закупоренные еще почки проникал в нее через носоглотку и кружил голову. Лес звал ее остановиться и рассыпаться прахом. Она повернула рубин во лбу – и вдруг лес пришел в движение: карусель пляшущих деревьев – и она, остановленная, втягивалась внутрь твердой поверхности, пятки врастали в плоть земли. Что это? – задала она глупый вопрос «душе» – и, конечно, «душа» ей не ответила, она никогда не отвечала на плохо сформулированные вопросы. Ну, и ладно.

Внезапно лес расступился – и Ли вышла на поляну, посреди которой стояла хижина, сложенная из мертвых, горизонтальных деревьев. Наверное, это подстанция, оставшаяся от баснословных времен истинных роботов. Время пощадило подстанцию. На верхушки металлических колов за ее забором были насажены ловившие сигнал металлические черепа с красными глазами. Глостер по-прежнему наблюдал за ней. Она приказала верть-избе повернуться той стороной, которая предназначена для таких существ, как Ли. Хижина могла быть обитаемой. Ли быстро поднялась по трапу, который тут же втянулся внутрь, и с надеждой осмотрелась, однако избушка оказалась пустой.

Внезапно, после того как она повернула рубин, всё вокруг Ли вновь завертелось, избушка юлой крутилась вокруг своей печной оси, готовясь сорваться и улететь, как ракета, но не улетела, а перестала кружиться – и в дверь, которая наметилась, высветилась и прочертилась с противоположной стороны подстанции, вошел… Он, человек с сапфиром во лбу, прежний сосед по Дому.

Она, сгорбившись, сидела за длинным низким столом, сработанным ради свадьбы или, скорее, похорон роботов, ленточный стол-настил был продет сквозь первую дверь, и, миновав двор, протискивался между двумя железными колами, а конец его терялся где-то вдалеке.

Он сел за пустой стол сбоку от нее и спросил, как ее зовут… А она забыла свое имя! Это кружение стен вытрясло из нее все слова, все мысли. И ей казалось, что прошло очень много дней (или она прошла сквозь вереницу имен собственных), пока сидела тут одна, уставившись в ручной экран, который управлял ею… Она опустила глаза и покосилась влево, на «душу», и вежливо спросила, а как его зовут? Это она не у «души» спросила – у него! Как давно она мечтала о таком – настоящем разговоре. С самого утра, наверное. Он тоже посмотрел на левую руку и прочитал (или ему подсказали): Зиг. Тогда она тоже спросила у «души» свое нынешнее имя, и «душа» тотчас ответила: Ева.

Звук сегодняшнего имени прозвучал вопросительно и сиротливо: казалось, она просит извинения или милостыни. Он почему-то вздрогнул и отодвинулся. А она-то мечтала, что он улыбнется!

Она собралась с силами и спросила, как давно он бродит по лесу и что ищет. Зиг отвечал, что очень давно: он прошел через тридевять земель и теперь спешит домой, он держал в руках множество земных предметов и все их отверг, и вот – возвращается к тому, от чего бежал: к Дому, к Глостеру, к вместилищу-всего-на-свете.

– Вот мой номерной знак, – показала она «душу». – А твой? Позови меня когда-нибудь. Меня никто еще не звал. Даже Глостер. А… ты любишь меня? – выплюнула она слова, которые давно перекатывала камешками во рту. Это и был настоящий разговор. И она протянула правую серебряную дающую руку и взяла его левую руку, отмеченную светящимся экраном номерной «души», в свою. Он потихоньку отнял заклятую руку, она даже успела проследить ее путь – путь руки отшатнувшейся и скрывшейся под столом. Потому – что он был не Адам сегодня?

Стало очень тихо. Хотя можно было потребовать любую музыку – известно, что «душа» выполняла и такие желания. Внешний мир по-коровьи жевал свою вечную человечью жвачку. Казалось, ничего не происходит, никакого настоящего разговора. Да и происходило ли что-нибудь? Ведь и ее сердце не стало биться чаще, оно билось в унисон с внешним миром. Она словно уже проходила через это, словно во второй (а то и в двенадцатый!) раз входит в то же озеро.

Она страшилась собственного тела, этого устройства, повторенного тысячи раз, тиражированная Ева, дурная бесконечность, конвейерная линия. И все было заранее определено: у каждой части тела – предусмотренное назначение, и нельзя было ждать (но она ждала, поворачивая рубин), что из сосцов вырастет трава, пальцы ног станут разговаривать, изо рта вдруг вылезет живой козленочек, а «душа» в левой руке сломается и погаснет наконец! Конечно, он встречал сотни таких, как она: и в Доме, и в пути.

Ей захотелось сдвинуть с места застоявшееся мгновение – и она вскочила и шлепнула его по лицу, он отшатнулся и повернул налобный сапфир.

На белой стене, над атомным камельком были начертаны горящие зеленым имена, он незаметно обернулся, чтобы прочесть их. Одиннадцать имен, одиннадцать железных колов, одиннадцать железных черепов с горящими глазами. Шпионы Глостера. Он был двенадцатым, подсказала ей «душа».

Она повернула рубин на своем вживленном в голову ободке и тотчас вспомнила: внизу в подвале – младенец, и это ее дитя… Откуда-то она знала это, без подсказки «души». Ребенок был в свертке, перевязанном зеленой лентой, лежал на пыльной земле, в ромбе одеяла, концы которого она откинула, – и из пеленок выпростались покрытые листвой шевелящиеся ветви вместо рук, ребенок плакал и тянул мерзкие сучья к ней. Ветвящееся дитя. Чего-то подобного она и ждала. В гордыне своей она опасалась, что извечный устоявшийся порядок будет нарушен именно на ней. И вот в ребенке проявилась ее скрытая до поры суть. Конечно, это