Перформанс - Беатрис Серрано

Менчу и пара инструкторов ведут нас куда-то за пределы территории отеля. Большинство шагают в небольших группах, но молча. По узкой тропке мы заходим в густой лес. Кто-то решается нарушить тишину: «М-м-м, как пахнет зеленью!», «Пользуйтесь, дышите», «Чистый воздух, вот это да!», «Человеку нужно почаще бывать на природе», «В Мадриде нам такое не светит». Смешки. Я молча шагаю вместе со всеми, но чувствую, что я к этой группе не принадлежу. Как же это легко дается некоторым – общаться, участвовать в общих развлечениях, влиться в новый коллектив. Как им уютно повторять и повторять чужие слова, поверхностно болтать о чем-то неважном. Я чувствую себя инопланетянкой, которая только-только прибыла на планету Земля и никак не может понять, что там в голове у этих загадочных существ, ее населяющих. Два десятка городских жителей, переодетых бог знает кем, страдающих зависимостью от телефонов, соцсетей и доставки еды, которые уже и не помнят, что можно вызвать такси, позвонив по телефону или даже подняв руку на улице, восхваляют чудотворную силу природы – и все это в неполных семидесяти километрах от Мадрида, во время полуторадневной поездки, спланированной и выверенной до миллиметра. Человечество – это огромный эксперимент.

Я глубоко вдыхаю и смотрю на солнце, просачивающееся между ветвями деревьев – уж не знаю, сосен ли, каштанов, ясеней или миндаля, потому что я тоже городская, но по крайней мере не пытаюсь казаться кем-то другим.

– Вот хорошее место. – Вся группа резко тормозит и оборачивается к Рамону, который вдруг взял слово на просеке посреди леса. – Ребята, перед началом сегодняшней программы мне хотелось бы посвятить минуту молчания Рите, нашей дорогой коллеге, которая умерла год назад.

Быть этого не может. Я оглядываюсь, смотрю на коллег: придурковатые улыбки сползают с их лиц, сменяясь важными кивками, все торжественно опускают головы. Расслабленные позы сменяются стойкой смирно, все, кто был в кепках, снимают их и держат в руках. Вокруг Рамона образуется кружок, а он стоит посреди леса, словно церемониймейстер, одетый как лидер группы бойскаутов.

– Если кто-то хочет сказать пару слов… – Рамон оглядывает нас всех по очереди, приглашая поучаствовать, поделиться воспоминаниями, может, рассказать историю или просто сказать пару добрых слов, и все же его окружает стена всеобщего молчания.

Он застал нас врасплох, мы стоим в лосинах и бронежилетах, готовясь к перестрелке. Что мы можем сказать в преддверии офисных гладиаторских боев во время этой неловкой интермедии, посвященной по милости Рамона и эйчаров довольно-таки непраздничной теме смерти?

– Но это, конечно, не обязательно…

Тишина становится все более огромной, плотной и неловкой, она будто заполняет собою весь лес. Впервые с того момента, как Мадрид остался позади, мы вдруг все замечаем, какой шумной может стать природа, когда никто не хочет взять слово.

– Рита была… – начинает Менчу, все мы глядим на нее с благодарностью, особенно Рамон. – Рита была особенной. – Она мило улыбается, все кивают.

– Да-да, – бормочет кто-то, – она была крутая.

Крутая. Офигенная. Просто топ. Только представьте себе: вы умерли, и все, что приходит кому-то в голову, – это сказать, что вы были «просто топ».

– Думаю, каждый из нас хранит в памяти особый момент, связанный с ней, – продолжает Менчу, быстро вспомнив о своей роли эйчара – человека, умеющего разруливать неловкие моменты вроде увольнения после выхода из декрета или смерти в рабочее время. – И лучше всего будет просто вспомнить такие моменты и посвятить этому минуту в этом чудесном месте.

– Великолепная идея, – с облегчением отвечает Рамон. – Что ж… – Он набирает воздуха в легкие и поднимает глаза к небу, демонстрируя таким образом, что время пошло.

Я смотрю на инструкторов – те наблюдают за нами с небольшого расстояния с видом людей, пришедших на похороны двоюродной бабушки, которую почти не знали. Оглядываю группку, к которой имею несчастье принадлежать. Наиболее склонные к драме, подражая Рамону, возводят взгляд к небу. Другие, наверное, атеисты, пялятся в какую-то точку на земле. Все избегают чужих взглядов: встретиться с кем-то глазами – все равно что столкнуться голыми.

Минута. Только кажется, что это мало. Шестьдесят секунд. Шестьдесят тысяч миллисекунд, чтобы вспомнить человека, который посвящал восемь часов в день, сорок часов в неделю, сорок восемь недель в году в течение почти двух лет работе в этой компании и этим людям, которых ненавидел и которым совершенно нечего о нем сказать. Минута молчания во время развлекательного корпоративного уик-энда – вот и все, чего стоит наша работа.

Что подумала бы обо всем этом Рита? Думаю, она была бы рада, что ей не нужно при этом присутствовать. И лишь укрепилась бы в своих идеях – броситься под поезд, или встать на стул и обмотать вокруг шеи веревку, или есть по ложечке крысиный яд, который она хранила в коробке под раковиной, или в один прекрасный день выключить компьютер и не включать его больше никогда. Все происходящее показалось бы ей жалким, фальшивым и даже аморальным. Ее вспоминают вынужденно, ради приличия, ради «а иначе что подумают люди». Просто чтобы вычеркнуть этот пункт из программы тимбилдинга. Я вздыхаю и тоже смотрю в небо, будто хочу поймать тот самый Ритин взгляд, что она бросала мне во время рабочей встречи.

Ну и позорище. Мне хотелось бы спросить всех этих эмоциональных инвалидов, что за воспоминания они хранят о Рите. Только честные, настоящие воспоминания. Вот бы хоть кому-то из них хватило смелости вспомнить вслух, как они перемывали ей кости после той встречи, когда она отказалась делать чужую часть работы. Или как не садились с ней в кафе, потому что считали наглой из-за того, что она не хотела в обед продолжать работать. Мне хотелось бы плюнуть им всем в лицо, оскорбить их, надавить на больное, высказать, что они самые настоящие уроды, способные довести человека до полного истощения, до больничного по причине депрессии или, раз уж мы об этом заговорили, до смерти.

– Ну что ж… – повторяет Рамон. Все явно испытывают огромное облегчение, что эта минута молчания, длившаяся по ощущениям около пары часов, наконец закончилась. – Всем спасибо.

Инструкторы осторожно приближаются к нам, деловитые и преувеличенно бережные, будто имеют дело с выжившими после авиакатастрофы. С вами все в порядке? Вы живы? Целы? Ну что ж, король умер – да здравствует пейнтбол. Я не понимаю, как моим коллегам удается так быстро переключиться в совсем другой регистр. Инструкторы ведут нас вглубь леса, на участок, огороженный и пестреющий разными знаками. Там виднеются нагромождения палет, дыры в земле, куда помещается один-два человека, и