Я ещё с часок поплачу - Макс Фрай

что хорошо бы поставить чайник и выпить на ночь чаю с лимоном, да подниматься лень. Чайник лень, а одеться, выйти на улицу, сесть в машину и неизвестно куда поехать, значит, нормально. Ну и дела. Попробовала рассуждать логически: «Это я что, спасаюсь? Ну и от чего, интересно, я пытаюсь сбежать?»

Сама постановка вопроса выглядела нелепо. Прямо сейчас ей точно ничего не грозило, кроме возможной скорой войны, очередного повышения цен, банковских кризисов, кофеина, соли и сахара, радиации, сигарет, ожирения, алкоголя, звезды Бетельгейзе, телефонных мошенников, взрыва газового котла, рака, инсульта, Альцгеймера и ещё доброй сотни болезней, которыми любят пугать в интернете, а также глобального потепления, куда без него. Потенциальных опасностей было, во-первых, слишком много, чтобы выбрать что-то одно и испугаться по-настоящему, а во-вторых, хрен от них убежишь. Даже если выскочить из дома в половине второго ночи, можно сказать, в пижаме и поехать неизвестно куда, Бетельгейзе тебя догонит. И её приятель Альцгеймер. Они заодно, как Бонни и Клайд.

Соня ехала по пустынному городу, воображала погоню в стиле «Кто подставил кролика Роджера». Думала: в этой истории только мы с машиной должны выглядеть как настоящие, остальные – toons, мультяки. И невольно расплывалась в улыбке, с удивлением отмечая, что настроение какое-то необычно хорошее. Не соответствует обстоятельствам. Когда совершаешь настолько бессмысленные, необдуманные поступки, впору беспокоиться, а не радоваться. Нет, ну правда, ни в какие ворота. Два часа ночи, январь, минус пятнадцать на улице, будний день, завтра в одиннадцать придёт ученица, а надо ещё подготовиться, зачем я еду, куда?

Что выехала из города, поняла, только увидев дорожный знак ограничения скорости с надписью «90», а потом почти сразу «110». Аж присвистнула от удивления: «Ну я даю». Вместо того чтобы разгоняться, сбавила скорость. И стала высматривать разворот. Помнила, что он должен быть где-то рядом, – и не ошиблась. Буквально через триста метров появился знакомый заезд под мост. Развернулась и поехала обратно в город. Хорошего понемножку. Особенно такого хорошего, про которое не понимаешь, чем именно оно для тебя хорошо.

Возвращалась домой по совершенно пустынному городу. Последний раз настолько пустым он был в карантин, такой же холодной зимой, когда ездить было особо некуда, а выезжать из города и вовсе запрещено. Только уже на подъезде к центру её обогнал какой-то мотоциклист. Соня невольно поёжилась в тёплом салоне машины, представив, каково ему там снаружи. Подумала: «Я ещё вполне ничего, получается. Вот кто настоящий псих!»

Во дворе аккуратно втиснулась на прежнее место, между соседским вольво, сугробом и гаражом. Вошла в дом, сняла пуховик, поставила чайник. Была ужасно собой недовольна – что подорвалась вот так среди ночи и неизвестно куда поехала, но это ничем интересным не кончилось, просто вернулась домой. И одновременно была очень рада, что с ней такое случилось. Что подчинилась необъяснимому вдохновенному импульсу, что он вообще был. Хотя, казалось бы, чему тут радоваться. Нет ничего хорошего в том, что ведёшь себя как полная дура. И даже дурость бросаешь на полдороге, ничего не можешь довести до конца. Но эти недовольные мысли не портили настроение. И вообще ничего не портили. Как будто больше не имело значения, какого мнения о тебе твоя собственная голова.

Уснула счастливой и проснулась такой же счастливой, несмотря на будильник и скорый приход ученицы. Хотя даже без учениц и будильников Соня обычно не бывала счастлива по утрам. Да и вообще не бывала счастлива уже очень много лет. И дело не в личных обстоятельствах, объективно совсем не прискорбных. Обычных. Ещё и получше, чем у многих других. А в том, что для счастья Соне был нужен весь мир. Не власть над миром, а ощущение, что у него есть перспектива, надежда, шанс на хорошую жизнь. И вот этого ощущения ей очень давно не хватало. С начала двадцатого года? С четырнадцатого? С десятого? А может, с конца девяностых? Или даже с их середины? Да чёрт теперь разберёт.

А этим утром ощущение перспективы снова вернулось. Хотя, если посмотреть в лицо фактам, это был полный бред. Теперь-то какая может быть перспектива. Разве что заблаговременно, вовремя помереть. «Впрочем, и это уже не успела, – думала Соня, снимая джезву с плиты. – Надо было умирать в девятнадцатом. Вполне ничего был год». Один ученик сказал в конце лета: «Такое чувство, будто какие-то добрые ангелы хором благословили всю Землю, и людям тоже досталось», – и Соня с ним почти согласилась, ей в то лето тоже было весело и легко, словно сила тяжести немного уменьшилась, не настолько, чтобы замерить приборами, но вполне достаточно, чтобы тело могло ощутить. А всего полгода спустя начался весь этот, прости господи, катабасис и теперь, пожалуй, уже не закончится. Это только полёт прекратить легче лёгкого, а падение никакими усилиями не остановить.

Но даже эти мысли не испортили Сонино настроение. Не отменили счастье. Не поставили его под сомнение. Мысли больше не имели значения, как будто это не собственный внутренний, а чужой неприятный голос, радио за стеной у соседей неразборчиво что-то бухтит. «Видимо, психика наконец-то не выдержала постоянного напряжения, и у меня поехала крыша, – решила Соня. – Зря я все эти годы боялась чокнуться. Столько времени потеряла. Надо было сразу сходить с ума».

Урок прошёл хорошо; то есть Соня всегда хорошо проводила уроки, просто давно разлюбила свою профессию. И вдруг опять полюбила. Так радостно стало от того, как отлично всё получается, как у девчонки от понимания сияют глаза. Это было почти физически ощутимое удовольствие, словно формы французских глаголов по дороге в башку ученицы щекотали и гладили голову, шею, ключицы преподавателя. Натурально бодрящий массаж. Соня вспомнила: когда-то, в самом начале карьеры тоже было примерно так. И студентам с ней нравилось, у всех сияли глаза, как у этой девчонки. Поэтому, собственно, Соня тогда и решила, что это её призвание – преподавать. И какое-то время так действительно было. Но постепенно преподавание стало просто способом зарабатывать деньги, не самым приятным, но лучше, чем все остальные, – факт. А теперь удовольствие снова вернулось. И радость, и энтузиазм. И сил к концу урока стало не меньше, а больше, вот это был настоящий сюрприз. После ухода ученицы Соне не захотелось задёрнуть шторы и полежать два часа до начала занятий в зуме – ненавистный, но неизбежный в наше время формат. А, напротив, хотелось прыгать, махать руками и куда-то бежать – бездумно, бесцельно, как ехала ночью в машине. Соня и правда несколько раз подпрыгнула, это было упоительно хорошо.