Коннемара - Николя Матье

лет назад поведение родителей казалось ей чем-то неоспоримым и естественным. А теперь она только и видит, что постыдные промахи. Мать разговаривает слишком громко, отец волочит ноги, то вдруг вопли на ровном месте, то неуместный смех, и вообще эти их небрежные манеры, как они говорят – «на расслабоне», отчего ей порой хочется провалиться сквозь землю. Как же ее бесят их тупые поговорки: «о вкусах не спорят», «где родился, там и пригодился», все эти приземленные мудрости, от которых ее воротит, никчемность под видом показной терпимости, покорность под маской стойкости, на вид грозной, но на деле лишь подчеркивающей их зависимость. Фига в кармане, бунт лилипутов. В своем поиске родительских пороков Элен превратилась в этакого маленького прокурора, высокомерного и истеричного, она больше не знала, как воспринимать своих предков. Пока, однако, она не решается высказаться открыто, зато мать нападает:

– Ты стыдишься нас, что ли?

Элен с жаром возражает, чуть не плача от бессилия. Да куда там, они все равно не врубаются.

Неделя за неделей Элен не оставляет попыток – она обещает вести себя примерно, еще лучше учиться в школе, хотя это слабый аргумент, ведь она и так круглая отличница. Но она не опускает руки. Она решила перестать улыбаться. За столом она смотрит в свою тарелку и отвечает коротким бурканьем. Атмосфера в доме ниже плинтуса. Их маленький одноэтажный домик напоминает морг. Мирей вылизывает жилище так, словно это вопрос жизни и смерти – доходит даже до того, что она прочищает все замочные скважины ватной палочкой. Жан нашел себе подработку на пару с приятелем, который восстанавливает старую ферму под Шнименилем. Он ездит туда со своим инструментом при любом удобном случае, но, вернувшись со свежим загаром, довольный, быстро теряет бодрость духа, поддаваясь царящему дома унынию. Все настолько плохо, что, когда он целует Мирей в шею, она говорит: «Не сейчас».

И вот однажды вечером он решительно заходит в комнату дочери. Здесь все еще подростковая обстановка: на стене плакат группы New kids on the block, на кровати мягкие игрушки, обои в цветочек, самый обычный школьный стол с вращающимся креслом. А еще напольное зеркало, перед которым Элен любит вертеться, когда раздает воображаемые интервью или разыгрывает сцену со слезами. Но сейчас она просто лежит, вытянувшись на кровати, и читает «Чертово болото» Санд. Когда отец присаживается на краешек, она не удосуживается даже оторвать глаза от книги.

– Слушай, я поговорил с матерью.

Элен не реагирует, но печатный текст превращается в набор нечитабельных закорючек. Она поднимает голову, вся внимание. И надежда.

– Так больше продолжаться не может.

Она смотрит на тяжелую руку отца на своем синем покрывале, пронизанную толстыми венами, похожими на змеек или на ветви плюща, взбирающиеся к плечу. Рабочие руки отца, сильные, способные защитить или внушить страх. Как часто она смотрела на них, когда они отправлялись в путь на каникулах – руки, что сжимали руль и легко управлялись и с сигаретой, и с рычагом передач.

Понизив голос, отец доверительным, хриплым от никотина шепотом напоминает ей о детстве Мирей – пятеро братьев и сестер, смерть отца от рака, когда ей было всего шесть, мать, которую поместили в дом престарелых, откуда та уже не вернулась, боязнь подступающего безумия и все горести маленькой девочки, теперь ставшие ночными тревогами.

– Ей тоже нелегко.

Старый фокус. Отец собирается надавить на ее совесть, классика. Но он опоздал. Она уже вступила в тот безжалостный возраст, когда эгоизм всему голова, а переживания других абсолютно до лампочки. Приступы хандры матери ничто по сравнению с ее мечтами. Она хочет гулять в бикини по белоснежному пляжу под синим небом, кататься на велике, хочет шикарной жизни, которая ждет ее там, на острове на другом конце страны.

– Так что давайте найдем компромисс.

И отец разъясняет ей план. Она проводит неделю с ними в Ла Гранд-Мотт, а потом может ехать к своей подруге. Насчет поездов они все изучат и организуют. Элен бросается к нему на шею и целует.

– Спасибо! Спасибо, папочка!

И тут новый удар.

– Но мы хотим познакомиться с ее родителями. Ты никуда не поедешь, прежде чем мы поймем, что это за люди.

– Но вы же знакомы!

– Пересекались пару раз. А мы хотим поговорить, что тут такого.

«Вот засада», – думает Элен. Она представляет эту сцену: два параллельных мира, неловкая атмосфера, мать со своими подозрениями и комплексами. «Да за кого они себя принимают? У мамаши-то часы за два косаря, не меньше. Нет, ты видел?»

Тем не менее на следующий день она поведала о плане Шарлотте. Та дико обрадовалась и сказала, мол, конечно, не вопрос. Ну разумеется, стерва такая… У самой-то родители все в шоколаде, мать как с обложки журнала, а отец при шевелюре и при «Мерседесе».

Подпольные переговоры длятся две недели. Сначала Брассары пригласили Пуаро к ним на ужин, но эту информацию Элен предпочла от родителей скрыть. Приходится снизить пафос и перейти к формату «по паре бокалов с закусками». Элен, которая даже вообразить не может своих предков в роскошном дворце Шарлотты, снова увиливает. Теперь, в свою очередь, Пуаро приглашают Брассаров на ужин. Элен цензурирует и этот вариант.

В итоге семьи собираются на террасе корнекурского «Единорога». И, удивительным образом, оказавшись вместе, они вовсе не выглядят будто с разных планет. На обеих женщинах коктейльные платья, мужчины в джинсах и рубашках-поло. Все друг другу улыбаются и вообще ведут себя более-менее в одной манере. Мужчины заказывают по бокалу пива, Мирей – томатный сок, мадам Брассар – воду «Бадуа». Чтобы догадаться о различиях между ними, нужно вглядеться в детали: часы, обувь, состояние кожи и зубов, украшения, натруженность рук, а также еле заметные вещи, например жесты и интонации, кто горбится, кто сидит прямее или свободнее, язык тела, то, что шире называют «класс». Море деталей, которые исподволь выдают разницу в режиме питания и увлечениях, иной распорядок жизни, несхожие привычки и судьбу.

Однако по большому счету пропасть между ними была не так уж широка – в конце концов, отца Шарлотты тоже звали Жан. Все четверо родились в провинции, говорили на одном языке, имели не слишком реалистичное, но восторженное представление о Франции и идеализировали государство, к которому предъявляли завышенные ожидания и не менее завышенные требования. «Мы не расисты, но…» Их веру составляли: работа, праздник Рождества, но без мессы, церковь они посещали лишь по поводу крещений, свадеб или похорон. Они охотно судили об окружающих по их машинам, обожали густой картофельный