Чёрная месса - Габриэль Легэ

выразительно молчание Люссака, в полном смысле дворянина, который скорее отдал бы жизнь, чем позволил бы хоть малейшему подозрению бросить тень на его любовницу, все-таки маркиза Монтеспан испытала невыразимое облегчение при мысли, что Оливье не знает обо всех гнусных занятий прорицательницы. Как бы уронили ее, одну из Мортемар, в глазах кавалера Люссака чудовищные обряды! Ей казалось, что она не могла бы вынести тогда ясного взгляда своего друга. Итак, она оставалась безгрешной, великолепной, почти божественной! Ее страсть была спасена, а ее гордость удовлетворена. Он не знал о ее позоре.

Люссак из чувства такта совсем не хотел спрашивать маркизу Монтеспан о ее ночных свиданиях, которые, однако, его сильно занимали.

– Я с трудом верю, – сказал наконец Оливье, – сладкой действительности… Я так страстно желал вашего присутствия… Я не надеялся более, сударыня, узнать ни прелесть вашей улыбки, ни сладость ваших поцелуев…

Атенаиса поняла нежный упрек и поднесла пальцы Люссака к своим губам:

– Одинокая в своем изгнании в Кланьи, я скучала… Не видя вас, я больше думала о вас.

Затем она прибавила ласково, краснея:

– Сегодня я вас обожаю.

Наступившая ночь проникла сквозь узкое решетчатое окно, заполонила углы, мало-помалу поглощая громадную комнату и окутывая две обнявшиеся фигуры.

Порою в этом печальном мраке Атенаиса заглушала рыдания. Она думала, увы, о неопределенном будущем.

Опасаясь за близкое разлучение, в особенности для Люссака, дрожа от волнения, она сумела найти утешительные слова:

– Оливье, надейтесь на Бога. Счастливые дни придут. Вы снова будете возле меня и долго…

Люссак склонил свое бледное лицо, на котором отразилась невыразимая печаль:

– Бог меня наказывает, сударыня, потому что ваша любовь коснулась меня, и он, без сомнения, решил, что я испытал слишком много счастья.

– Вы ошибаетесь, мой друг, Бог справедлив и милосерден. Он признает всю несправедливость вашего заключения… И когда вы будете свободны, я сумею изгладить из вашего сердца любые воспоминания об этом ужасном пребывании в тюрьме.

– Ваше присутствие уже заставило меня забыть горести. Навещайте меня иногда, и я опять буду верить в счастье.

В ночной темноте тюрьмы прозвучал звук последнего поцелуя.

Снаружи, возле запертой на засов двери, раздалось постукивание шагов, свидетельствовавшее о нетерпении тюремных стражей.

Тогда Атенаиса с внезапной и мучительной решимостью порывисто вырвалась из объятий Оливье, отыскивая ощупью свою маску, укрепила ее, а затем постучалась в дубовую дверь, почти тотчас открывшуюся.

И с глазами, еще мокрыми от слез, но внутренне успокоенная, она удалилась под сводами темного лабиринта.

Глава XXI

Первые допросы

7-го апреля 1679 года в Сен-Жермене, где в эту эпоху еще находился королевский двор, Людовик XIV подписал указ, который давал королевской пламенной палате полное право судить обвиняемых по делу об отравах.

Монарх предлагал «четко вести правосудие, не различая знатных лиц и пола», а Ларейни прибавил: «Его величество нам это сказал в ясных и красноречивых выражениях».

Ежедневно следовали заключения в тюрьму. Уже около ста пятидесяти узников, среди которых Романи, задержанный три месяца спустя после Лезажа у аббата Лапьера, ожидали в Венсенской тюрьме или в Бастилии своего появления пред судьями. Судопроизводство, которое вели судьи, состояло в допросе обвиняемых сначала отдельно по поручению, данному одним следователем другому, а затем в их очной ставке, или, согласно юридическому выражению, «в поверке».

Вместо того чтобы, по обыкновению, взять опытных экспертов, уполномоченных при судах Шатле или Туррнель, наследственная должность которых образовывала особое ведомство, пламенная палата обеспечила себе содействие сведущих людей, тщательно выбранных ею. Это были врачи Фрегьер, Дюгэ и хирурги Симон и Жоффруа. Первым было доверено исследовать снадобья и яды, найденные у обвиняемых, а вторым поручено производить вскрытие тел жертв.

Катерина Вуазен, допрошенная Ларейни первой, прежде всего начала упорно запираться, говоря, что «занятия, которым она предавалась, вообще нисколько не преступны, и что она просто стремилась развивать науку, которую ей послал Бог». Она напомнила, что когда-то обвиненная монахами ордена Сен-Винцент-де-Поль в нечестивой и святотатственной торговле, она дала отчет главным викариям епископства, а также и многим докторам Сорбонны, к которым была отослана, и которым также объяснила свое искусство. Никто из них ничего не нашел для возражения, и с их одобрения она продолжала свои занятия. Ей было досадно причинить кому-нибудь зло за зло, сделанное ей, и она не знала, за что ее лишили свободы, обвиняя в преступлении. Напротив, разве она не давала своим посетителям совет справлять девятидневные молитвы или служить обедни в честь святого Антония Падуанского и святого Николая Толентинскаго, чтобы найти себе успокоение сердца? Не советовала ли она женщинам, жаловавшимся на своих мужей, и мужьям, сетующим на своих жен, отправляться каждый четверг на Монмартр, в часовню, посвященную святой Урсуле, где видели еженедельно более пятидесяти женщин, приносящих рубашки, которые патер за небольшую лепту позволял прикладывать к лику святой? Не в этом ли преступление?

Впрочем, она могла с полным правом удивляться, что сделалась предметом подобного обвинения, если знатные женщины и высокопоставленные лица делали ей честь, обращаясь к ней за советом. Одно это не должно ли служить ей защитой от подозрений?

Она даже назвала имена: госпожа Ну, господин Пради, жена президента Леферона. Итак, разве последняя не признавалась ей, что покупала брильянтовый порошок и давала его съесть мужу, чтобы уморить его? Эта дама еще признавалась ей, что послала кого-то в Италию, чтобы привезти ей отравленных духов и перчаток. Именно вследствие этого признания госпожа Леферон, подозревая Катерину в разглашении своей тайны, назначила встречу в монастыре сестер милосердия на Королевской площади и там угрожала заколоть «болтунью» кинжалом. Но Вуазен сумела доказать, что ничего не разглашала, и тогда госпожа Леферон предложила ей тридцать испанских пистолей, убедительно прося достать порошок, чтобы навсегда избавиться от мужа. Катерина от этого отказалась.

Также маршал Люксембург, герцогиня Бульонская, жена маршала Вивонна, княгиня Тангри, графиня Суассон, маркиза Алльюи, госпожа Дрё и много других одинаково часто посещали ее, и она всегда довольствовалась составлением для них гороскопов, согласно науке хиромантии и физиогномики, которым она выучилась с девятилетнего возраста. И никогда ничего другого не делала, кроме этого, как в доме на улице Борегар, так и у моста Мари, когда жила со своим мужем, Монвуазеном.

Катерина, без сомнения, думала, что, заявив о преступных замыслах некоторых благородных доверителей, она зародит беспокойство и смятение в умах судей.

Но Ларейни, не волнуясь, продолжал допрашивать отдельно некоторых из главных венсенских узников, игравших роль в этом зловещем деле.

Последние, чувствуя, что им угрожает опасность, без колебаний обвинили прорицательницу, выдавая все ее преступления, а