Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

стало только хуже. Я думал, что последствия будут диагонально противоположные. Откуда быть дыре, если я даже не имею знания о том, чего мне не хватает? Как пустота может болеть? И как вылечить боль, выросшую из пустоты?

– Не знаю. Ты пробовал сообщить свои мысли жене?

– Не получается. Не могу. Не знаю, почему. Она все еще думает, что Шарифа и Файсал – мои натуральные родители. И она ничего не знает об одолженных тобой капиталах…

Его прервал твой штурмовой приход. Ты с потным лбом, голым торсом и длинным хлыстом из веревки просвистел вниз по лестнице и спрятался сзади твоего отца. Через секунду дверь открылась патроном соседнего с нами цветочного магазинчика. Он злобно искал «турков, которые охотились на кошку его бабушки с дротиками от дартс». Твой отец с эффективностью укрыл твое тело своим корпусом и отметил, что тех, кто сравнивает его сына с турком, может визитировать его мускулезный кулак, усвоил? Цветочный патрон промямлил: «куда катится наш квартал!». Он вышел из студии, а ты выполз с улыбкой из своего укрытия.

– На чем мы остановились? – примиряюще спросил я. Но твой отец не хотел продолжать. Он сигналировал в твоем направлении и дал мне понять, что наша дискуссия НЕ касалась твоих ушей. Твой отец поменял предмет разговора:

– Как бы ни было, я очень рад твоему сообществу в Швеции, Кадир. Но должен открыть тебе одну вещь. У меня нет никаких шансов вернуть тебе твои финансы. Увы. Не сейчас.

– Мне больно слышать.

– Мне больно признаваться.

– А моя зарплата?

– Твою зарплату я уплачу, даю тебе мое слово. Но с небольшим задержанием. Успех этой студии стал не совсем таким, как я ждал. Но я хочу презентовать тебе вот такое предложение: если ты согласен отложить оплату долга, то взамен от меня ты получишь несравненную пропозицию.

– Какую же? Бесплатное фото на паспорт? – со вздохом спросил я.

– Нет, гораздо лучше. Возможность выучиться основам шведской речи.

– И что мне это даст?

– Сам подумай. Шведский – это германский язык с обилием одолженных интернациональных слов. Если говоришь на шведском, то легко сможешь завладеть немецким и голландским, а потом и английским тоже.

– И?

– Если ты думаешь культивировать свою будущность отельного владельца, то ОБЯЗАН знать много языков, а в особенности – шведский. Потом можешь ретироваться в Табарку с идеальными задатками к отельному успеху. И как раз, когда я смогу отплатить тебе свой финансовый долг, ты откроешь двери в собственный отель и привлечешь в него нордических туристов. И нордических туристочек. Ну как тебе?

– Ну… Я бы предпочел вернуть назад свои капиталы.

Твой отец экспрессировал такую печальную унылость на лице, что я сейчас же пожалел о своих словах.

– Мне нечем тебя вознаградить, Кадир. Увы. Но зато я могу обучить тебя шведским основам. Это осветит твою будущность. И мою. Пернилла переживает от того, что мой статичный шведский отказывается сиять как золото. А шведский – единственный язык, который работает в Швеции. Ни в одной другой стране, что я визитировал, никто не видит такую грандиозную ценность в перфектности языка.

– Но… какие такие страны ты еще визитировал? Кроме Туниса?

– Многие и многие.

– Какие?

– Например, Перниллиных родственников в Дании прошлым летом. Ну так что?

– Ладно, – вздохнул я.

Аккомпанируемые превращением лета в осень, мы с твоим отцом принялись репетировать шведские личные прономены, усиления адъективов и тайны препозиций. Мы заучивали наизусть, что все шведские слова, которые относят себя к людям и животным, нотируются артиклем с неопределенной формой «эн» за исключением ребенка, перед которым ставят «этт»: «этт барн». Мы дрессировали наши языки, принуждая их к энигмам шведского прононса с его богатой палитрой выговаривания звука «у» и «йу» широкими и узкими губами. Перелетные птицы оставляют Швецию, зеленые листья меняют колер на огненно-красный, земля замерзает, песок в песочницх твердеет, а Стокгольм теряет свои грациозные ароматы. А мы нотируем, что шведский называют «языком двадцати девяти букв» или «дыхательным языком», потому что на звуке «х» они выдыхают в контраст к французам, которые на нем немеют, а в знак согласия вдыхают, свернув губы в трубочку.

То, что с нами происходило, я хочу описать следующим, выделенным особым шрифтом, словом:

Шведский язык заполнял меня. Распирал меня. Гармонизировал каждую частицу моего тела.

Откуда быть таким эмоциям? Может, от твоего отца. Это он с такой страстью говорил мне про шведский язык. Это он возглавил процесс моего учения, он делегировал мне свои древние распечатки с курсов шведского для иностранцев, он славил мой энтузиазм и хвалил мои штурмовые успехи. Иногда он бормотал:

– Ты очень легко схватываешь, Кадир, очень легко, – и это, кажется, заполняло его немалой дозой радости (приперченной щепоткой зависти).

Я сказал твоему отцу:

– Сначала я был уверен, что ты хочешь учить меня шведскому, только чтобы отсрочить оплату моих финансов. Но теперь кажется, что я ждал всю мою жизнь, чтобы заговорить на нем. Мой язык словно создан для него. Не для арабского. Не для французского. Шведскость – вот моя судьба, а мое учение двигается легко, как танцующее перышко на ураганном ветру. Ведь так? Тебе учение дается также легко?

Твой отец оппонировал на мой вопрос хмыканьем. Последнее тебя, наверное, поразит, но должен тебе открыть: иногда мне приходило такое чувство, что твой отец учится медленнее меня. Что некоторая деталь его опыта блокирует его познания.

Осенью студия продолжила звучать пустым эхом. Обретенное твоим отцом фотооборудование сияло почти нетронутое, телефон поджидал в тишине, пауки плели паутины в темной комнате. Фотографическая активность нашей студии мирно ленилась в безделье, и даже друзья твоей матери не рвались из своего обожаемого Сёдермальма, чтобы поддержать студию, несмотря на всю их бурно экспрессированную любопытность к «сочным мультикультурным окраинам», как они это обозвали. Я так никогда и не понял целиком содержание этой цитаты. Район, где лоцировалась студия, не был как-то особенно сепарирован от Хорнстулля, где располагалась ваша квартира. Те же дома-коробки, тот же бурый колер повсюду. Такое же светлое большеоконное отделение почты, такой же продуктовый «Консум», такая же вывеска аптеки. Такие же красноносые алкоголисты, которые сидят на скамеечках перед винным «Систембулагетом». Такие же ассирийцы, наоткрывавшие такие же пиццерии под такими же заковырнутыми итальянскими заголовками. Я иногда замечал, что сёдерцы получают натуральное удовольствие, когда нотируют любое решительное отличие между «окраинами» и «центром». Иногда мне казалось, что это напоминает туристов в Табарке, которые с удовольствием нотируют решительное отличие между «мистикой Востока» и «западноевропейской суетой и маетой».