Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

И иногда меня, как твоего отца, изгрызало до отчаяния регулярное желание многих концентрироваться на отличиях между людьми. Откуда берется эта зараза? Что, если твоя память о той осени может подсказать какой-то ответ?

И вот приходит осень с привычными осенними буднями, конец воскресным пикникам на берегу Трекантена, никаких больше демонстраций, мама перестала оплакивать Пальме, а папа перестал оплакивать Рефаата. Мама начала работать медсестрой, а папа по утрам, прежде чем отправиться в студию, отводит братиков в детский сад. Ты идешь учиться во второй класс, ведешь себя на отлично, ты один из лучших учеников в классе, в день соревнования младшеклассников на знание таблицы умножения приносишь домой похвальную грамоту. И все же это время некоторого раздрая, потому что у остальных ребят в классе есть машина, и фирменные шмотки, и собственные игровые приставки, и кабельное, и шикарные загородные дома, и списки рождественских подарков на целую страницу. И вот как-то раз ты, наверное, рассказываешь, что вы, между прочим, тоже провели себе кабельное телевидение, и тогда кто-то из ребят интересуется, какой у тебя любимый канал, и ты долго-долго думаешь, потому что точно знаешь, что должен быть какой-то улетный канал, где сутки напролет крутят клипы, и в самый последний момент у тебя всплывает название и ты с гордостью произносишь: У меня любимый музыкальный канал тот, где играют very много disco[87]. Ну, знаете, Disco-Very[88]. Они смотрят на тебя и начинают хохотать, а ты нескоро еще поймешь свою ошибку.

Получается, что тебе гораздо спокойнее после школы ездить в студию и устраивать там перекус в компании папы и Кадира, а потом тусить во дворе с Мелиндой. Совсем недавно вы стали предлагать друг другу «потусить вместе», а не «поиграть вместе». Но все равно встречаетесь каждый день и играете-играете-играете. Никто, кроме Мелинды, не понимает жизнь так глубоко, потому что у Мелинды есть самые желтющие кроссовки «пума» на свете, улыбка, блистающая всеми деснами, и самая плоская стрижка площадкой, даже если сравнить ее со всеми другими обладателями плоских стрижек у тебя в школе. А однажды Мелинда рассказала тебе, что какие-то шестиклашки поставили ей на голову свои стаканы из-под молока и велели отнести их в грязную посуду, и она так и сделала, но потом убежала домой и в слезах влетела в прихожую (слезы были понарошку, разумеется), секунду спустя сестры выскочили из своих комнат, о сестрах Мелинды в районе уже шла слава, потому что их было четыре, все они были великанши, все похожи между собой, с бугристыми ляжками, здоровыми как бревна, мощными бицепсами, в комбинезонах из вареной джинсы. Драться они умели как никто; в прихожей случился кавардак, когда все сестры Мелинды разом стали наперегонки натягивать ботинки, а потом побежали к школе: Олаинка, как была, с зубной щеткой в руке, Адеола, засучивая на бегу рукава, а Файола, самая спокойная из сестер, с самыми хорошими отметками, бежала позади всех и вообще присоединилась в основном, чтобы остановить остальных. Сестры Мелинды ворвались в столовую и стали переходить от одного стола к другому с вопросом: Это вы были? Это вы были? Это вы были? И когда они наконец добрались до того самого стола с замершими шестиклашками, на вопрос «Это вы были?» прозвучал ответ «Где были?» Больше сестрам Мелинды ничего слышать не требовалось: Монифа била коленом между ног, Олаинка работала кулаками, Адеола харкала слюной, а Файола пыталась их успокоить и оттащить, но потом какой-то шестиклассник пробубнил за ее широкой спиной что-то про бананы, и сестры поменялись ролями: Файола лезла в драку, а Адеола пыталась оттеснить ее и остановить.

Ты сидишь на качелях рядом с Мелиндой, глаза у тебя распахнуты во всю ширь. А дальше что было? Потом пришел охранник, а с ним мясистый трудовик, и дравшихся разняли, а шестиклашки ныли и жаловались: Они совсем чеканутые! А сестры Мелинды сборным отрядом покинули столовку, и кто-то успел обчистить чью-то куртку, а кто-то перевернуть стол в коридоре, а Мелинда шла позади всех сестер, и ты помнишь, что, когда она закончила свой рассказ, она улыбалась так, как люди обычно улыбаются, радуясь успеху, которого достигла их семья.

По пути домой ты думаешь, что у тебя-то нет армии из сестер, никаких родственников, которые могли бы прийти на подмогу; нет дяди, который крутит диски в афро-поп-клубе у Санкт Эриксплан. У тебя есть только папа и мама, да еще затасканный Микки Маус, который давно уже разучился стрелять конфетками. И младшие братья, разумеется, братья, которые быстро растут, меньше кричат по ночам, но пакеты с покупками становятся все тяжелее из-за коробок молока и консервов по цене три банки за десятку. И вот тебе уже покупают не сок с мякотью, а сок без мякоти, а потом только концентрат, а потом сок без мякоти только по выходным, потом только утром в воскресенье, не больше стакана на брата. А потом в списке покупок появляется четкое указание: «Кукурузные хлопья – ТОЛЬКО Эльдорадо, НЕ Келлоггз». С деньгами становится все хуже, папа все больше времени проводит в студии, а мама иногда говорит тоном, который подразумевает совсем противоположный смысл: Какое счастье, что мы с тобой оба привносим свой вклад в семейный бюджет, правда, любимый? И чуть позже той же осенью, все тем же тоном шиворот-навыворот: Что бы мы делали без папиного блестящего умения планировать финансы?

И в ту же секунду, что ты заканчиваешь писать слово «финансы» и вопросительный знак вслед за ним, ты вспоминаешь, что, наверное, как раз той осенью папа сформулировал новую стратегию по поддержанию студии на плаву.

Когда же папа представил свой план? Ты этого не помнишь, может быть, вы в это время сидели в студии с Кадиром под молчаливые мольбы телефона? Может, это случилось в тот день, когда Мансур пришел к вам в гости и показывал статью журналиста «Свенска Дагбладет» Эрика Лидена, где тот написал, что Рефаат – это, несомненно, уникальная фигура для шведской экономики, потому что «благодаря своему арабскому происхождению он имеет совершенно особый в сравнении с рядовыми шведами взгляд на жизнь». Да, видимо, это было как раз в тот день, когда Мансур снял очки и покинул потонувшую в клубах сигаретного дыма студию, Кадир молча сидел на месте, а папа произнес: Странная она, эта страна, сначала ты араб, потом швед года, потом опять араб.

Вы вместе поехали обратно домой на поезде, папа молчал всю дорогу. А потом за ужином посмотрел на маму и сказал: