Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

в футбол играть! Побудь нормальным ребенком! Эти правила мне были нужны с искрой в глазах, а не с тем накалом страстей, который ты нам презентуешь. Не надо притягивать за волосы все подряд!

И знаешь, какую странную штуку ты в итоге ему ответил? Ты посидел, зажав между губами желтый карандаш, подумал немного и анонсировал вот что:

– Это тоже можно вынести в языковое правило! «На бровях» тоже сюда подходит. Кто беспокоится о волосах больше шведов? Контуры истины все отчетливее для меня!

Твой отец отвернул от тебя тяжело вздыхающий анфас. На следующей странице вписано десятое и заключающее список правило:

ПРАВИЛО 10 ДЛЯ ЗАПОМИНАНИЯ

Шведы еще и Волосатый народ. Прически имеют в Швеции большой вес, профессия парикмахера носит статус стабильного благополучия, и все это мы, разумеется, наблюдаем и в языковом узусе. Без сомнений включаем сюда «притягивать за волосы», а еще прекрасную «шевелюру», и хрупкое «на волосок от» опасности, и ненадежное «висеть на волоске», пугающее «волосы дыбом», педантичное «волосок к волоску», и очень о чем-то жалеть – это «рвать на себе волосы», а сильно стыдиться чего-то – это «краснеть до корней волос». И если хоть «один волос» упадет с головы моего друга, и я «поседею» раньше времени, если не вытащу сам себя за «волосы», и «волосы на голове шевелятся, когда на волосок от седых волос».

Таким было наше десятое правило. Мы можем резюмировать главу, цитируя похвалу эксклюзивной поэтичности шведского языка, которой с регулярностью премировал его твой отец (хотя этого и нет в нашей тетради). Помнишь его слова? Он мог сказать как-то так:

Давайте же вокалируем во весь голос: Шведский – это язык заимствований, мелодий, молочных продуктов, природы, животных и шевелюр! И еще оптимизма! Шведский – это язык, в котором узкий конец тупиковой улицы не становится «дэдэндом» («мертвым концом»), как в английском, или «куль-де-саком» («задом мешка»), как во французском. В Швеции он становится местом для разворота, компромисса, отступа в сторону для бессчетных альтернатив. В шведском у такой улицы всегда есть пояснительное добавление… переулок с возвратом…

Хотя вообще-то наш учебник заключает страница, на которой кто-то злыми черными большими буквами написал:

НО ОН ЕЩЕ И ЯЗЫК АРАБОНЕНАВИСТНИЧЕСТВА: ВЕДЬ КАКОЙ ДРУГОЙ НАРОД РУГАЕТСЯ ЕГИПЕТСКОЙ СИЛОЙ!

Но эти слова были потом перечеркнуты твоим отцом.

В апреле 1987 года я принял решение ретироваться к себе домой в Тунис. Вера в экономический талант твоего отца съежилась в моей груди, а тоска по туристочкам Табарки выросла многократно. А с ней тоска по будням в отеле «Мажестик» и по моим партнерам по покеру.

Мои чувства к статусу вашей фамилии также стали отяжелять меня. Грязные туфли твоего отца и его дырявые береты, утомленный медсестринский экстерьер твоей матери, ваша любовь покупать всё габаритными упаковками в магазинах дешевых товаров, купоны на скидку в три кроны, закрепленные на магнит на дверце холодильника, ваш телевизор с антенной, перевязанной скотчем, наследованные ползунки твоих братьев, твоя комната с конструированными руками твоего отца книжными полками. Все это наполняло меня трагедийной неприязнью. Ведь не к этому разве же стремился твоей отец, когда покидал Тунис?

Твой родитель запер студию и эскортировал меня к Центральному вокзалу, чтобы там проститься. При расставании он делегировал мне скромную сумму от моей зарплаты и в плюс к ней нашу коллективную тетрадь с языковыми правилами:

– Вот, сувенир тебе. Лучше пусть ты возьмешь, тогда мой сын не будет дальше туманить себе голову своими фантазиями.

Я принял тетрадь. И анонсировал после этого фразу, о которой после сожалел и вернул бы назад в свой рот одним вдохом воздуха, как обычно показывают в рекламе спасительных леденцов от кашля. Если б только мог.

– Спасибо, Аббас. На будущую удачу. Надеюсь, ты преуспеешь в амбициях не заразить твоего сына изгойством.

– Как это?

– Ну, потому что ведь изгойство, оно, кажется, перебирается по наследству из одного поколения в следующее? И к тому, что заражает тех, кто рядом? В манере заразительной инфекции…

Эту мысль я успел выполировать в моем одиночестве и чувствовал гордость, потому что мог теперь фонтанировать это озарение на твоего родителя. Твой отец кивнул в ответ головой.

– Это самое мудрое, что я слышал за долгое время, Кадир. Изгойство как зараза. Надо запомнить. А если когда-нибудь тебя визитирует мысль о том, как мне максимизировать успех моей студии, сообщи ее мне… Гарантирую заплатить тебе мою долговую сумму вместе с добавленным процентом так быстро, как только смогу.

Мы взаимно помахали рукой на прощание. Этот образ – твой отец с небритыми щеками хмуро машет мне за окошком автобуса, который отвезет меня в аэропорт, – крепко отпечатался в моей памяти. Это последний раз, когда я видел твоего отца и мог автоматически узнать его.

Часть четыре

Сердечнейше приветствую тебя!

Естественно, я всей душой радуюсь твоим атлетическим амбициям. Но я мрачнею, когда не понимаю твоих намеканий. Ты пишешь: «Разве у вас не случился супермощный махач перед расставанием? И вы там сильно разругались с воплями и полной свистопляской?» Это что за дребедень? Это тебе твоя мать наговорила? Этот твой «махач», он что, эквивалентен драке? Позволь я демаскирую тебе один факт: пусть твоя мать и отличается своей уникальностью от ВСЕЙ мажоритарной массы прочих женщин. НО ее интерес к друзьям твоего отца никогда не бывал больше, чем от простой лужи. Она регулярно перемешивала их имена, а когда твой отец назвал их котами-аристократами, твоя мать очень скоро начала звать их идиотами-аристократами. Она входила в раздражение от их питейных привычек и, наверное, предпочитала бы, чтобы твой отец сообщался с ее надежными приятелями-коммунистами. Вот тебе моя правдивая история, и ты можешь сверить ее с твоей матерью.

Неужели неприсутствие в твоей памяти моего добросердечного прощания с вами и наших языковых правил говорит об их полном несуществовании? В самую эту секунду у меня перед глазами лежит доказательство. Кстати, напиши ты мне вот что… Что ты помнишь про высадку первого человека на Луне, или про Олимпийские игры в Мексике, или про лето семьдесят четвертого? Не много, правда? Не дай ненадежности нашей памяти свернуть с пути фокус нашего внимания.

При этом ты, пожалуй, вполне прав в том, что правила оккупируют слишком много страниц в нашей книге. Для создания мундиального шедевра презентую тебе альтернативную идею: языковые правила можем присовокупить ТОЛЬКО к шведской версии книги. Пусть во французской версии твой отец славит Эйфелевую башню, Жака