Огни в Снежном - Николай Васильевич Угловский

— Обеспечим, — кивнул Пелевин. — Ну, а что скажет Дернов?

— Я подумаю, — поспешно отозвался Дернов, испытывавший двоякое чувство: ему было страшновато вот так, «с кондачка», принимать вызов, но не хотелось и от Кочергина отставать; тем более, что тот уже посматривал на Дернова со снисходительной усмешкой.

Дернов уклончиво добавил:

— Вот отремонтирую машину, тогда видно будет.

— А ты не виляй, Виктор, — настойчиво сказал Кочергин.

— Ладно, помалкивай, — огрызнулся Дернов. — Думаешь, на чужую машину сел, так уж и пней для тебя не существует? Гляди, не споткнись.

— За меня не беспокойся, — задетый за живое, ответил Кочергин. — Коль на то пошло, я и на своём тракторе докажу. Слышь, Фёдор? Бери свою машину назад.

— Да нет, зачем? — улыбнулся Куканов. — Попробуй, поработай пока на моей, а после мы договоримся, как быть. Но предупреждаю: будешь сдавать мне машину, так чтоб она была в таком же виде, в каком ты её примешь.

Пелевин весело шепнул Устиновой:

— Что же не пишете? Это же замечательно, чорт возьми, как раз то, что нам нужно, — соревнование за стопроцентное использование техники. А Фёдор-то каков, а? Умница! Не зря я на него надеялся. Не подвёл.

Он выпрямился, негромко, как бы размышляя вслух проговорил:

— Что же получается, товарищи? Я так понимаю, что Куканов предлагает начать соревнование не только между трактористами. Послушаем, что скажут другие механизаторы. Кто просит слова?

Не спеша поднялся Фалевский. Ссутулившись, он прошёл на сцену, и, когда повернулся к людям, все увидели, как спина его, будто сбрасывая груз прожитых пятидесяти пяти лет, с усилием выпрямилась. Выражение лица, с глубокими глазными впадинами, стало почти торжественным, когда механик с необычной теплотой в голосе произнёс:

— Верно сказал Сергей Павлович, радостно нынче смотреть на нашу жизнь. Мой отец в царские времена, чтобы не помереть с голоду, каждую зиму на заработки в лес уходил, а когда он помер — и мне довелось горя хлебнуть. Бывало, с утра до вечера пилишь, а ночь у костра коротаешь. Избушек плохоньких, и тех не было, а о технике мы и не мечтали. Да что говорить — последним человеком считали лесоруба, где уж там мечтать… А теперь? Возьмём хотя бы наш Снежный. Растёт, хорошеет наш посёлок. Скоро любому городу подстать будет. В прошлом году построили школу, а сейчас там уже учится около сотни ребятишек. Всё у нас есть — и клуб, и товары всякие, и электрический свет. А ведь какая глушь здесь была… Посмотрите на наших рабочих. Живут они в тёплых и светлых домах, зайди к любому — у него и книги, и патефон, и одежда хорошая, и мечты просторные. Да проживи я ещё сто лет — и тогда бы сказал: мало мы сделали, чтобы оправдать заботу советской власти о трудящемся человеке…

Фалевский передохнул и, словно извиняясь за длинное предисловие, обычным своим деловым тоном продолжал:

— Так вот, предложение Куканова я вполне одобряю, Со своей стороны обязуюсь выработать на электростанцию за сезон двадцать пять тысяч кубометров, иначе говоря — не допустить ни одного простоя. И ещё… — Он посмотрел на Пелевина, потом в зал и хмуро докончил: — хочу ещё взять на себя обязанности пилоточа, если не будет возражений.

— А куда же меня, Алексей Степанович? — с дрожью в голосе спросил Теребов.

— Найдётся и для тебя дело, — сходя со сцены, ответил Фалевский.

— Электропильщиком пока поработаешь, — пояснил Пелевин. — Пока. А там, может, в сучкорубы придётся переводить, если на валке не управишься.

В зале дружно рассмеялись.

— Ну и пусть! — обескураженно проворчал Теребов. — От такого-то механика я и сам всё равно ушёл бы.

После Фалевского попросил слова Воронков. Он уже давно порывался выступить и теперь прямо с места горячо заговорил:

— Вальщики, конечно, от трактористов не отстанут. А то, действительно, какая-то обезличка получается. Общее обязательство все подписали, а индивидуальных не было. Кто сколько должен за сезон сделать — неизвестно. С завтрашнего дня даю себе такое задание — заготовить до конца сезона шесть тысяч кубометров. Может, кому из мотористов моё задание непосильно покажется, то голословно спорить я не буду, а докажу на деле.

Володя повертел в руках шапку, ожидая возражений, но их не оказалось; тогда Володя как-то странно развёл руками и сел на своё место.

XVI.

До поздней ночи мимо окон бегут составы по рельсам узкоколейки, проложенным на невысокой насыпи, над замерзшими болотами. Сразу же за станцией, где кончается полоса электрического света, — глухая ночная темь. Но ещё долго виднеются красные отблески в том направлении, куда умчался паровоз, и не поймёшь — то ли это прожектор насторожённо ищет дорогу во тьме, то ли искры, вырываясь из трубы, золотым дождём сыплются на крутые плечи заснувших елей.

Вечерами Надя подолгу простаивала у окна, провожая очередной эшелон задумчивым взглядом. Стояла и перебирала в памяти дела ещё одного минувшего дня, наполненного радостями и огорчениями. Удивительно, как много дел всегда оставалось на завтра! А ведь, кажется, Надя добросовестно старалась использовать каждую минуту рабочего времени: справившись с какой-либо трудностью, она тотчас же принималась за другую — и так до конца смены. Даже Панкратов, и тот, выходя вчера от Разгулова, не удержался, изумлённо поцокав языком, сказал: «Ну и деньки начались! Успевай только поворачиваться…». А предложи тому же Панкратову работу поспокойнее — он сочтёт это за великую обиду. Да, прав Пелевин: любовь к своему делу, пусть самому трудному и беспокойному, всегда была в крови у настоящих мастеров.

Вся жизнь семьи Устиновых была связана с лесом. Ещё тринадцатилетней девочкой Надя вместе с отцом и старшим братом уходила в студёные зимы в лес. Они там и жили, основав с другими лесорубами небольшой посёлок на берегу таёжной речки. Отец валил деревья, брат обрубал сучья и кряжевал, она сжигала хвою, готовила на костре немудрёный обед. Серая, с белой звездой на лбу, лошадь, проваливаясь по брюхо в снег, тащила к речке тяжёлые брёвна.

А теперь труд лесоруба — труд высокой квалификации. Будь жив сейчас отец, как гордился бы он дочерью, избравшей из многих других профессий именно ту, которой сам он посвятил всю свою жизнь. Обидно только, что Разгулов и доныне считает должность мастера неподходящей для женщины. Правда, теперь он не высказывает своего мнения открыто, но видно было, что начальник лесопункта не верил в успех Нади и только, скрепя сердце, примирился с этим.

После совещания она ещё настойчивее взялась за налаживание ритмичной работы поточной