Вечер - Кент Харуф

Новым годом они проводили долгие дни в сарае в конце переулка. Там было очень холодно, и солнечный свет скупо проникал через единственное оконце. Они зажигали свечи, ставили их на стол и на дальнюю полку, а еще у них были одеяла. Теплее всего им было лежать бок о бок на ковре в квадрате света, который падал на пол, проходя сквозь окно.

Они лежали на спине под одеялами и болтали. Теперь она часто рассказывала ему о своей маме. Он вспомнил свою маму: как-то летом она надела красную блузку без рукавов, сидела в тени на заднем крыльце маленького дома в Браше, в Колорадо, а еще на ней были шорты, и она водила пальцами ног в пыли у последней ступеньки крыльца. На ногтях красный лак, а пыль мягкая, как мука.

В ответ она вспомнила, как отец взял ее на руки, когда она была совсем малышкой, и понес на плечах, пригнулся, проходя в кухонную дверь. Мать готовила на плите соус из белой муки, повернулась и улыбнулась, глядя на них вдвоем. Потом отец сказал что-то смешное, но она уже не помнит что. Помнит только, что мать рассмеялась.

Как-то днем они лежали на полу в сарае, и она повернулась к нему, заглянула ему в лицо в тусклом солнечном свете.

– Что это у тебя здесь?

– Где?

– Этот изогнутый шрамик.

– На гвоздь наткнулся, – ответил он.

Под глазом у него был белый шрам в форме полумесяца.

– У меня тоже есть шрам, – сказала она.

Распахнула одеяло и отогнула ворот рубашки, чтобы он посмотрел.

Порой он приносил крекеры и сыр из дома дедушки и термос с кофе. Еще он приносил книги, хотя читал больше сам. Не так давно он записался в библиотеку Карнеги, расположенную в здании из известняка на углу Эш-стрит: библиотекарша, худая и несчастная дама, все свободное от работы время посвящала заботе о больной матери, а библиотекой управляла так, словно та была храмом. Он нашел полки с книгами, которые ему понравились, брал их на дом каждые две недели, зимой и летом, а теперь стал приносить их в сарай, чтобы читать, пока лежит на полу рядом с ней.

Она все больше погружалась в фантазии и мечты – особенно теперь, в отсутствие отца, когда новое чувство опустошенности поселилось в их доме, а мать стала печальной и одинокой. В сарае час мог пройти почти без разговоров, а потом, заметив, что он читает, она начинала поддразнивать его, щекотать его щеку обрывком нитки, тихонько дула ему в ухо, пока он не откладывал книгу и не толкал ее, и тогда они начинали пихаться и бороться, и однажды, когда это случилось, она перекатилась поверх него и, пока ее лицо было так близко к его лицу, внезапно наклонилась и поцеловала его в рот, и оба они замерли и уставились друг на друга, и она поцеловала его еще раз. Потом она скатилась с него.

– Ты это зачем?

– Просто захотелось, – сказала она.

А однажды, в конце недели рождественских каникул, ее сестренка открыла дверь сарая и обнаружила, что они читают на полу, укутавшись в одеяла.

– Что вы делаете?

– Закрой дверь, – приказала Дена.

Малышка вошла внутрь, закрыла дверь и встала, таращась на них.

– Что вы тут делаете на полу?

– Ничего.

– Пустите меня к себе.

– Тогда веди себя тихо.

– Почему?

– Потому что я так велю. Потому что мы читаем.

– Ладно. Обещаю. Пустите.

Она забралась к ним под одеяла.

– Нет, ложись здесь, – возразила Дена. – Рядом с ним мое место.

И какое-то время сестры и мальчик лежали на полу под одеялами, читали книжки в тусклом свете свечей, лучи солнца падали на них из переулка, и все трое тихонько переговаривались, пили кофе из термоса, и то, что происходило в их собственных домах, ненадолго отодвинулось от них, стало неважным.

28

Покормив скот на зимнем пастбище, разбросав сено и белковые гранулы на мерзлую землю перед разбредающимся косматым стадом, Рэймонд подошел к дому вечером в первый день Нового года, снял бахилы и парусиновый комбинезон в дверях кухни, прошел в дом, помылся и побрился, поднялся по лестнице в спальню, надел черные брюки и новую синюю шерстяную рубашку, которую Виктория подарила ему на Рождество. Когда он спустился на кухню, Виктория готовила к праздничному ужину курицу с клецками в большой голубой кастрюле, а Кэти стояла на стуле у стола, помешивала воду с мукой в красной миске. У обеих на талии было повязано по белому кухонному полотенцу, и Виктория убрала свои тяжелые черные волосы от лица, порозовевшего от готовки.

Она оглянулась на него от плиты.

– Ты нарядный, – сказала она.

– Надел твой подарок.

– Вижу. Тебе идет. Выглядит отлично.

– Чем мне помочь? – спросил он. – Что еще нужно сделать к ужину?

– Можешь накрыть на стол.

И в столовой он расстелил белую скатерть на парадном столе из грецкого ореха, что стоял прямо под лампой, достал старый фарфоровый сервиз с розами, который его матери подарили на свадьбу много лет назад, расставил тарелки и бокалы, разложил серебро. Низкое вечернее солнце светило на тарелки сквозь незашторенные окна. Лучи сверкали в бокалах.

Виктория вошла в комнату проверить, как все продвигается, присмотрелась.

– Еще кто-то будет? – спросила она.

Он быстро оглянулся на нее и отвернулся в сторону окна, стал смотреть на конюшню и загоны за подъездной гравийной дорожкой.

– Пожалуй, можно и так сказать, – признал он.

– Кто?

– Я кое-кого встретил.

– Ты кое-кого встретил?

– Ты ее тоже знаешь.

– Ее? К нам придет женщина?

– Она из больницы.

– Как ее зовут?

– Ее зовут Линда Мэй. Она работала в ночные смены, когда я лежал там со сломанной ногой.

– Средних лет, с короткими темными волосами?

– Именно так. Да, полагаю, это она.

Виктория взглянула на тарелки и бокалы, красиво расставленные на белой скатерти.

– Что ж ты мне не сказал?

Рэймонд стоял к ней спиной.

– Я даже не знаю, – признался он. – Наверно, боялся. Не знал, что ты подумаешь.

– Это ведь твой дом, – заметила она. – Можешь делать что хочешь.

– Это не так, – возразил он. – Не говори так. Это в той же мере и твой дом. Уже давно.

– Мне так казалось.

– Так и есть.

Он повернулся к ней:

– Это уж я тебе точно скажу.

– Но я не понимаю, почему ты не предупредил меня, что еще кто-то будет.

– О черт, милая, не можешь простить старику его ошибку? Старику, который даже не знает, как делать то, что он никогда