Вечер - Кент Харуф

– Я пытаюсь. Но меня уже тошнит от проклятой песни.

– Очень скоро сама прекратит играть. Забудь. Давай я тебе еще налью.

– Угощаешь?

– Прошу.

– Тогда двойной.

– Я сказал, что это Рождество. А не встреча земляков[8].

Мужик взглянул на него:

– Это еще что значит?

– Не знаю. Просто к слову пришлось. Скажем, это значит, что угощу тебя одной порцией.

– Так я жду.

– Знаешь что? – заметил Монро. – Приободрись уже. А то всем вокруг настроение портишь.

– Ничего не могу поделать. Таков уж я.

– Так сделай над собой усилие, ей-богу!

В дальнем полукабинете Хойт приобнял Лаверн Гриффит. Она взяла сигарету из пачки на столе, сунула себе в рот, он свободной рукой достал зажигалку, поднес к сигарете. Лаверн выпустила облачко дыма, закрыла глаза и потерла их, затем открыла их снова, проморгалась и, надувшись, посмотрела через стол.

– Все хорошо? – спросил Хойт.

– Нет, нехорошо. Мне очень грустно.

– Так пойдем к тебе, когда бар закроют. Я подниму тебе настроение.

Она вдохнула, выпустила тонкий дымок.

– Я уже ходила по этой дорожке, – заметила она. – Я знаю, к чему это приводит.

– Не со мной, со мной пока не ходила.

Она повернулась и уставилась на него. Его лицо было всего в нескольких дюймах, шапка сдвинута на затылок на густых волосах.

– Думаешь, ты такой особенный?

– Ты такого еще не знала, – заявил Хойт.

– И что же делает тебя другим?

– Я покажу. Проведу небольшую демонстрацию.

– Я не об этом, – сказала она. – Это любая может получить когда угодно. Как насчет утра, когда мы проснемся?

– Приготовлю тебе завтрак.

– Я не завтракаю.

– Приготовлю такой, что тебе захочется.

Она вновь закурила, смотрела в зал.

– Тут еще два часа будет открыто, – заметила она.

Повернулась, подставила ему свое лицо.

– Пока можешь меня поцеловать.

Когда пробило полночь, Монро объявил:

– Счастливого Рождества, сукины вы дети! Счастливого Рождества всем!

Мужчины за стойкой пожали друг другу руки, один из них сказал, что нужно разбудить старушку за дальним столиком и спросить, какой сегодня день.

– Дайте ей поспать, – откликнулся другой. – Ей так лучше. Вот, – обратился он к Монро, – дай-ка мне украшений.

Монро достал связку серебряного дождика с зеркала, и мужчина подошел к старухе, склонился над ней и украсил ее голову и плечи.

– Как теперь? – спросил он.

Женщина простонала, вздохнула, но не проснулась.

В полукабинете Хойт и Лаверн долго целовались, когда объявили наступившее Рождество.

– О черт, – проговорила она наконец. – Идем же отсюда. Можем даже ко мне.

Они вышли из полукабинета.

Монро крикнул им:

– Вы двое, счастливого уютного Рождества вам! Осторожнее за рулем!

Хойт помахал ему, они вышли на улицу. На парковке было очень холодно, сухой воздух покалывал лицо. Они забрались в ее машину, и Лаверн повезла их через заледеневшие пустые улицы к себе, в свою квартиру, что располагалась на втором этаже в доме на Чикаго-стрит, в квартале к югу от зерновых элеваторов. Они обошли дом сзади по замерзшей траве, Хойт проследовал за ней по дощатой лестнице снаружи дома, взобрался на крылечко под жестяной крышей. Лаверн нашарила в сумочке ключ, отперла дверь. В квартире было удушающе жарко, но аккуратно и чисто и почти без мебели. Она открыла дверь, и Хойт тут же развернул Лаверн к себе и принялся целовать ее лицо.

– Боже правый, – проговорила она, отпихивая его, – дай мне хоть пальто снять. И мне нужно в ванную.

– А где спальня? – поинтересовался Хойт.

– Там.

Она пересекла кухню, а он сделал несколько шагов по комнате и оказался в спальне. Кровать была устлана мягким красным пледом, возле свободной стены стоял туалетный столик с зеркалом. Зеркало отражало комнату под странным углом, включая маленький чулан с голой лампочкой на шнуре. Хойт включил лампу возле кровати, разделся, бросив вещи на пол, забрался в постель и укрылся одеялом. Растянулся удобно, глядя в потолок, заложил руки за голову.

Лаверн вошла в комнату:

– Что ж ты как у себя дома?

– Жду тебя.

– Недолго же ты ждал!

– Иди в постель.

– Не смотри на меня.

– Что?

– Не смотри на меня.

Она отвернулась, сняла блузку и слаксы, повесила их в чулан, встала в проходе спиной к нему, сняла черный лифчик и черные шелковые трусики.

– Смотришь?

– Нет.

– Смотришь же!

– Я делаю все, как ты хочешь.

– Как же! Закрой глаза.

Он посмотрел на нее и закрыл глаза, а она развернулась к кровати. Она была очень бледной и мягкой на вид, с животом и большой обвисшей грудью, с тучными ногами, и казалась печальной в тусклом свете. Прошла к постели, забралась под одеяло. Выключила прикроватную лампу.

– Ты должен быть ласков со мной, – сказала она. – Не люблю, когда мне делают больно.

– Я не причиню тебе боль.

– Сначала поцелуй.

Он приподнялся на боку, положил одну руку ей на лицо, поцеловал, затем поцеловал снова, и она тихонько откинулась на спину и закрыла глаза, и под одеялом он начал водить рукой по ее обвисшей груди, по мягкому животу, и она больше ничего ему не говорила, но, похоже, ей было приятно просто дышать, и он продолжил целовать ее, а после лег на нее и начал двигаться.

Когда он закончил, то увидел, что она уснула под ним.

– Лаверн, – позвал он. – Милая. Эй.

Он заглянул в ее спящее лицо, скатился с нее, лег рядом под теплым одеялом и вскоре тоже уснул.

На другой день он встал поздно, приготовил завтрак: яйца, кофе и тост с маслом, посыпал яичницу паприкой, выложил все на большую белую тарелку и принес ей в спальню. Она уселась в постели, укутав плечи одеялом, каштановые волосы растрепанные и несвежие, но утром ее настроение, похоже, было повеселей.

– Что у тебя тут? – спросила она.

– Я ведь обещал тебе завтрак?

К полудню они встали с постели, провели день и вечер за просмотром праздничных парадов и старых милых фильмов, которые показывают по телевизору на Рождество. И в последующие дни и недели в разгар зимы она позволила ему остаться у нее, в квартирке на верхнем этаже на Чикаго-стрит, пока она работала сиделкой в холтском окружном доме престарелых «Сумерки», и он тоже нашел работу – объезжал загоны для скота на выгульно-кормовом дворе к востоку от города. Он отмечался у инспектора по надзору в здании суда, как было велено, и к середине февраля они с Лаверн Гриффит все еще были вместе, и все это время дела у Хойта в квартирке наверху шли хорошо.

27

На неделе между Рождеством и