Вечер - Кент Харуф

Уоллесы вышли на улицу: дети в дешевых пальтишках не по росту – слишком больших, купленных родителями на распродаже в комиссионке, – а Бетти куталась в старое красное зимнее шерстяное пальто до икр, застегнутое спереди на большие английские булавки. Лютер и вовсе надел лишь тонкую черную ветровку, но ему было тепло и так.

– Ну и ну! – воскликнул он в дверях. – Вы только гляньте, как метет!

– Лучше поспешим, – отозвалась Бетти. – А то дети простудятся.

Они двинулись прочь от старого высокого здания суда из красного кирпича. Черепичную крышу было не видать из-за падающего снега. Они пересекли Бостон-стрит и уже не могли различить на дороге следов проезжавших машин. Снег падал плотно в лучах фонаря на перекрестке, и семья продолжила путь. Дети шаркали ногами, оставляя длинные полосы, начали отставать.

Бетти оглянулась.

– Дети, давайте быстрее, – позвала она. – Ну же. Шевелитесь.

– Нельзя с ними так разговаривать, – возразил Лютер. – С ними нужно повежливее.

– Я вежлива. Я не хочу, чтобы они простудились. Нам не стоило брать их с собой.

– Да откуда нам было знать, что пойдет снег, пока мы там сидим?

– Ну, они не должны гулять в такой снегопад. Идем!

Дети толкались и шаркали на тротуарах. Воздух в притихшем городе отдавал синевой. Снег приглушал любой звук, и на улицах больше никого не было. В квартале от них без шума или спешки проехала одинокая машина, пересекла перекресток гордо и молчаливо, словно корабль в тихом призрачном море. Уоллесы миновали Чикаго-стрит и свернули на Детройт-стрит, к дому.

Поднялись по припорошенным снегом ступеням передвижного дома, вошли внутрь, разулись у двери, прошли в комнату в чулках. У Ричи они промокли на пальцах, а сквозь истончившуюся ткань просвечивали красные пятки.

– Дети, скорее залезайте в постель и грейтесь, – скомандовал Лютер. – Завтра в школу.

– Так-так, – отозвалась Бетти. – Не ты ли меня только что учил, как правильно разговаривать с детьми? Учительница сказала, нужно спрашивать, че они хотят, а не просто приказывать.

– О да, – согласился Лютер. – Джой-Рэй, милая, хочешь что-нибудь? Может, перекусить перед сном?

– Я хочу горячего шоколада, – призналась Джой-Рэй.

– Ну а ты, Ричи?

– А я газировки.

– Можно ему газировку на ночь?

– Не знаю, что ему можно, – ответила Бетти. – Она ни разу не упоминала газировку. Только что надо спрашивать.

– Я спросил. Он сказал, что хочет газировку.

– А какую?

– Какую газировку ты хочешь, Ричи? Клубничную? Есть вишневая.

– Клубничную, – ответил Ричи.

Бетти принесла к кухонному столу напитки, и семья уселась за ним. Лютер вынул упаковку лазаньи из морозильника, отправил ее в микроволновку, достал из печки дымящейся, поставил на стол, а Бетти разложила бумажные тарелки, оставшиеся со дня рождения, и они принялись есть.

Закончив, Лютер с Бетти проводили детишек в спальни, оставили приоткрытой дверь в комнату Ричи, чтобы ему был виден свет в коридоре. Затем Лютер ушел в их с Бетти спальню, разделся, улегся в постель в белье. Кровать просела и заскрипела под его весом.

– Дорогая, – позвал он, – ты идешь спать?

– Я скоро, – ответила Бетти.

Но она осталась в гостиной, сидела теперь на диване, смотрела, как падает снег во дворе и над Детройт-стрит. Затем подвинула к себе телефон, поставила его себе на коленки, позвонила в дом в Филлипсе. Ответила женщина.

– Я бы хотела поговорить с Донной, если можно, – сказала Бетти. – С Донной Джин.

– А кто спрашивает? – уточнила женщина.

– Это ее мама.

– Кто?

– Ее мама. Бетти Уоллес.

– Вы, – процедила женщина. – Вы не должны сюда звонить. Неужто не знаете?

– Я хочу поговорить с ней. Я ничего плохого не сделаю.

– Это против правил.

– Я ее не обижу. Я бы ни за что не стала ее обижать.

– Послушайте. Хотите, я позову ее к телефону, чтобы она сама сказала вам, что вы ей больше не мать? Этого вы хотите?

– Я тоже ее мать, – возразила Бетти. – Вы не должны говорить мне такое. Я навсегда останусь ее матерью. Я ее родила, она из меня вышла.

– О нет! – возмутилась женщина. – Суд считает иначе. Теперь я ее мать. И не смейте сюда больше звонить. Я вызову полицию. Мне и без вас с ней бед хватает.

– Каких еще бед? Что-то не так с Донной?

– Это не ваше дело. Господь направит меня. Мне не нужна ваша помощь.

И женщина повесила трубку.

Бетти тоже положила трубку и замерла на диване, а потом заплакала.

Снаружи все еще шел снег. Он густо устилал двор и улицу, продолжал падать до полуночи, а после начал редеть и к часу ночи перестал. Небо прояснилось, появились холодные алмазы звезд.

Бетти проснулась лежа на диване. В комнате было холодно, она встала, прошла в спальню, сняла тоненькое платьице, трусики, расстегнула лифчик. Надела желтую клетчатую ночнушку, легла рядом с Лютером на продавленную кровать. Дрожа от холода, натянула на себя одеяло, прижалась тесней к мужу. И тут начала вспоминать, что сказала ей та женщина. Ее тон. «Хотите, я позову ее к телефону, чтобы она сама сказала вам, что вы ей больше не мать?» Бетти лежала рядом с Лютером и вспоминала. Вскоре она снова расплакалась. Плакала тихо и долго и наконец уснула, прижимаясь к его большой, широкой, теплой голой спине.

26

Сочельник в Холте отмечали как обычно. В местных церквях проводили службы при свечах, семьи собирались в гостиных, выходивших на тихие улочки, а в восточной части города на шоссе 34 бармен Монро держал бар и гриль «Спуск» открытым до двух часов утра.

Хойт Рэйнс сидел в дальнем полукабинете с разведенкой среднего возраста по имени Лаверн Гриффит, пышнотелой шатенкой лет на двадцать старше него. Она платила, и они сидели за столом бок о бок, держа бокалы перед собой, рядом с пепельницей на исцарапанном деревянном столе.

«Спуск» был празднично украшен. Над стойкой бара светились красные и зеленые гирлянды лампочек, с зеркала свисал серебряный дождик. С пяток мужчин сидели в баре, пили и болтали, старушка спала, уронив голову на руки за дальним столом. Из музыкального автомата Элвис Пресли пел: «У меня будет грустное Рождество без тебя»[7]. Мужик, сидевший до этого за стойкой, скормил аппарату столько четвертаков, чтобы он сыграл песню восемь раз подряд, а потом вышел на улицу и укатил в ночь на своем пикапе.

Один из посетителей бара повернулся, мрачно посмотрел на аппарат. Затем обратился к бармену:

– Можешь с этим что-то сделать?

– А что мне с этим делать?

– Ну выключи уже как-то!