Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

Итак, вернёмся к моей жизни в Елабуге, в первую очередь к Елабужскому пединституту. Выражаясь более или менее научным языком, приспособиться к самому институту, к его особому микроклимату, было непросто. Хоть я сам парень деревенский, но учёба в университете, год преподавания в нём, а затем три года работы младшим научным сотрудником в КИЯЛИ, близкое общение с учёными и писателями, видимо, уже успели наложить на меня свой отпечаток. Отсутствие в Елабуге подходящей среды для общения привело сотрудников института к замкнутости. «Одинокое дерево утонет в сугробе», – гласит народная поговорка. Как и вся наша страна, всё наше общество, институт застыл в виде закрытой, «полуоборонной» организации. К тому же в нём ещё не сформировались традиции, характерные для высшего учебного заведения, не было серьёзных научных направлений (он ведь существует как вуз лишь с 1953 года). Семь или восемь кандидатов наук, на которых здесь чуть ли не молились, были людьми солидного возраста, по разным причинам вынужденные обосноваться в Елабуге. Они давно уже отстранились от научно-исследовательской работы. Во время перерыва никто из преподавателей не идёт на свою кафедру, в свой кабинет или лабораторию, хотя таковые имеются, все, как в средней школе, собираются в учительской, под железным рукомойником споласкивают руки и включаются в общие пересуды о том, кто что где купил, какие цены на базаре, о мужьях, о детях и т. д. Короче, общение на уровне школьной учительской или в лучшем случае училища или техникума.

Почти каждый день проводятся различные общие собрания. Нет, это, конечно, не заседания учёного совета и даже не партийные собрания, посвящённые вопросам нравственного воспитания молодёжи. Это – унизительные для всех, многочасовые профсоюзные собрания. Как правило, на повестку выносится какой-нибудь моральный или аморальный вопрос, то есть чтение вслух писем интимного, личного характера и обсуждение их всем коллективом. Это жалобы обманутых девушек или жён, уличивших мужей в неверности, с просьбой к профсоюзу установить справедливость и навести порядок в своих педагогических рядах. Помню, на факультете иностранных языков работал очень талантливый молодой холостяк, грек Шамардин. Он был отличный певец, композитор и гитарист. Одна молодая преподавательница обратилась в профком с просьбой вынести решение, обязывающее Шамардина на ней жениться, поскольку она от него ждёт ребёнка. Письмо было прочитано, обсуждено и вынесено к чему-то обязывающее решение. От стыда и позора талантливый молодой человек покинул институт, даже не забрав документы. Институт остался без специалиста.

Если долго не поступало от «населения» писем, профком сам в народ «выходил» и придумывал какие-то персональные дела. Если бы на этих собраниях присутствовал какой-нибудь писатель, сколько пищи он нашёл бы для своих произведений! В то время председателем профкома института был заведующий кафедрой педагогики пятидесятипятилетний Зыя Ахмеров. Эту свою общественную работу он исполнял с большим удовольствием. На собрания он приходил одетый с иголочки, в специально отутюженном белоснежном костюме, один занимал место за столом президиума, не спеша проводил процедуру утверждения повестки дня и с приятным для татарского слуха акцентом начинал зачитывать очередное письмо. Зал, битком набитый, затаив дыхание, слушал душевные излияния очередного пострадавшего. И умные скептики, и те, кто считал эти собрания пустым времяпрепровождением, и киноманы – интеллектуалы – все здесь. Когда чтение письма доходит до слишком подробных описаний взаимоотношений между мужем и женой и любовниками, теряются даже взрослые педагоги, один из них смущённо прерывает чтение:

– Может быть, пропустим эти места?!

Но из зала раздаётся возмущённый голос женщины, никогда не бывшей замужем:

– Да вы что! Обязательно надо читать полностью. Ведь мы должны вершить судьбу этих людей. Принять решение.

Оказывается, уход от серьёзных проблем, духовная бедность способны затянуть в себя кого угодно. Это не насмешка над преподавательским коллективом того времени. Среди них были люди, достойные всякого уважения, внёсшие серьёзный вклад в подготовку молодых педагогов. Однако, когда речь заходит о застойных временах, в памяти всплывают эти собрания, длившиеся порою до полуночи. Для нашего образа жизни того периода грубое вмешательство в личную жизнь человека, не считаясь с его тонкими чувствами, было обычным, рядовым явлением. К счастью, вскоре ректора института Петрову заменили. На её место из Казани прислали другого руководителя – Е. Тихонова, который сумел прекратить этот мещанский балаган.

Год я проработал на кафедре, потом мне предложили место заместителя декана по подготовке педагогов для начальных классов. «С кадрами, видимо, здесь напряжёнка, придётся помочь», – решил я, и принялся было исполнять свои новые обязанности и тут понял причину моего внезапного «повышения». Оказывается, эта специализация осталась только в заочной форме, приём студентов на неё прекращён. Отделение, за счёт желающих получить вторую специальность, раздуто до трёхсот человек вместо пятидесяти. Существовавшие тогда ВПШ (высшие партийные школы), давая своим ученикам общее образование и, главное, диплом, никакой конкретной специальностью их не наделяли. Большая часть из них оседала в аппаратах партии, в комсомоле, в профсоюзах. Времена были неопределённые, сегодня дела идут так, а завтра неизвестно как, исходя из этого многие работники аппарата, в том числе первый секретарь Елабужского горкома партии Л. Чернов, «записались» в студенты третьего курса педфака. Именно «записались», я заявляю это совершенно ответственно и сознательно, так как восемьдесят процентов числившихся студентами работников аппарата ни на какие сессии не являлись, ничего не сдавали, позже на своих машинах они являлись в институт, угощали преподавателей, собирали в зачётки оценки и сессию закрывали. Бедных преподавателей подобные «знаки внимания» тоже устраивали, а у тех логические доводы сильны: «Учителем быть не собираюсь, мне только диплом нужен». Только про Тавриза Мубаракова говорили, что он коньяк пил, икрой закусывал, копчёную курицу с удовольствием съедал, но оценку не ставил. Многих крупных руководителей он выпроваживал, говоря в своей обычной манере: «Ты темнота, невежда, такой-то (фамилия), ещё раз завтра придёшь». Но такие преподаватели, конечно, были единицы.

Стараясь угодить районному или городскому начальству, и ректор и декан потеряли чувство меры. Когда очередная проверка стала ворошить документы, выяснилось, что довольно много закончивших институт за полтора года, выполнив лишь половину учебной программы, а также «восстановившихся» на третий курс института с дипломом училища или техникума. Как известно, шила в мешке не утаишь. Об этих беспорядках становится известно в областном комитете, а потом и в Москве. Один за другим начинают прибывать комиссии. Факультет теряет самостоятельность и входит в состав филологического факультета в виде отделения. Декана снимают с должности, ректора заменяют. Для наведения порядка в